Девушка побросала в корзинку белье, выгребла из печки золу и побежала на речку. Пересыпала золой рубашки и занавески, сунула в корзине в воду отмокать и заметила, что ночь на пороге.
От разбухшей от дождей речки тянуло холодком и белой водяникой, у берега что-то плеснуло. Наверняка рыбина. Надо поставить пару верш, мяса нет, хоть уха будет. Барболка на всякий случай привязала корзинку с бельем к ивовому кусту и побрела домой, только сейчас поняв, как устала.
Хата встретила темными окнами и тишиной — папаша с Жужей еще не вернулись, совсем сдурели на старости лет.
Барболка с сомнением глянула на стоявший черной стеной лес. До «Четырех петухов» путь неблизкий, а обратно, в обнимку с распевающим или ругающимся родителем, и того дольше. Да и зачем? Пьяный дорогу везде найдет, а свалится в лопухи, так ему и надо. Нанялась она старого бугая пасти всем на потеху! Мать хотя бы вещи спасала, а ей и спасать нечего.
Девушка со злостью захлопнула замолчавшую калитку и подперла полешком. Солнце село, небо на западе было ржаво-красным и по нему неспешно ползли длинные полосатые облака, между которыми высовывал рог умирающий месяц.
Смотреть в закат — дурная примета, но Барболка все равно залюбовалась. Чего ей бояться? Хуже не будет, потому что некуда.
— Мяу!
Это еще откуда? Девушка огляделась — никого. Неужто кошка забежала? Если так, она ее оставит. Та хотя бы по кабакам шляться не станет.
— Мяу! — послышалось совсем близко, — мяу, мяу, мя-я-яу!
Это не кошка, кошки орут иначе. Человек это.
Нашел время дурачиться!
— Мяу!
— Гей, — прикрикнула Барболка, — не дури, ты не кошка!
— Мяу-мяу, — мяуканье перешло в хихиканье, сзади раздалось какое-то шуршанье. Барболка обернулась — пусто.
— Мяу! — теперь справа. — Мя-яу!
Охотнички Боговы, где ж оно? Тут и впрямь только кошке спрятаться.
— Мяу! Дай молока!
— Да где ты, ни дна тебе ни покрышки!
— Мяу! Хи-хи… Молока хочу!
— Нет у меня молока, выходи!
— Мяу! — Барболкина коса за что-то зацепилась… За щербатую доску! Девушка кое-как высвободила угодившую в трещину прядку, и тут ее дернуло за юбку.
Раздался тоненький смех. Словно колокольчики зазвенели.
— Мяу! — Кто-то легонько шлепнул по плечу.
— Мяу! — Со стола упала и разбилась кринка. Старая, старше Барболки, пустая, с облупившимся рисунком. Мать в ней ставила на стол молоко, тогда у них еще были козы.
— Собери черепки, Барболка, — сказала мамка, — негоже дом запускать. Что ж вы тут без меня, все прахом пустили, словно и не люди.
