— А что, санитара нельзя было попросить? — поинтересовался я.
Алфимов неопределенно пожал плечами.
— Сам Юрковский как-нибудь объяснил, из-за чего случился конфликт? — Меня это все беспокоило. — Как вообще допустили, что они остались вдвоем?"
"— Моей вины в том нет, Михалыч, — оправдывался Алфимов. — Часовые утверждают, будто арестант изъявил желание побеседовать тет-а-тет, и Кондратьич, не долго думая, выставил их за дверь. У меня-то дела были, уж я бы такого беспорядка не допустил.
— Ты разговаривал после этого с Юрковским?
— В обязательном порядке, Михалыч.
Он, правда, разозлен тогда был шибко, все лицо свое перебинтованное ощупывал. Со мною совершенно неучтив был. Но я не отступался, ты же меня знаешь.
Я нетерпеливо кивнул.
— Фокусник упрашивал начальника нашего разрешить письмецо переслать за границу, — добрался наконец до сути Николай.
— Вздор какой-то! — не выдержал я. — Может, телеграмму еще?
— Вот и я о том толкую, — поддакнул Алфимов. — И это после всего, что случилось! Якобы ему новые книжонки понадобились в срочном порядке.
Свои-то, похоже, перечитал. Когда только все успевает?
— Полнейший вздор! — продолжал негодовать я. — И отказ Кондратьича привел Фокусника в такое бешенство, что тот набросился? Из-за книжек?
— Выходит, что из-за них, треклятых.
Когда мы вошли в кабинет, Юрковский действительно мерил его своей характерной походкой. Когда он повернулся, я увидел, что его лицо целиком забинтовано, причем довольно небрежно. Видны были лишь глаза и рот.
— Ну что, Яков Михалыч, съездили без происшествий?
— В общем-то да… — ответил я и задумался: рассказать ему про волков и голову на поляне сразу или позже?
— А у меня — вот, — он показал пальцем на бинты.
— Чуть без глаз не оставил, умалишенный, язви его душу!
— Я хотел бы осмотреть и сделать нормальную перевязку, — заметил я.
— А, ерунда, — Юрковский махнул рукой. — Попозже как-нибудь. Вы привезли те препараты, что я внес в список?
Я молча подошел к столу и выложил содержимое сумки, которую до этого держал в руках, начальнику на стол.
— Очень хорошо, очень хорошо, — начал бормотать Юрковский, увлеченно перебирая коробочки и склянки, словно ребенок, разбирающий рождественские подарки. Он, казалось, забыл о нас с Алфимовым.
— Вы меня, конечно, извините, Николай Кондратьевич, но я не уйду отсюда, пока не получу объяснений, — произнес я.
Юрковский замер и поднял на меня глаза. На мгновение мне показалось, что этот взгляд я уже где-то видел при иных обстоятельствах.
