Глаза его оставались пустыми, за последние семь дней никто не слышал от него ни слова.
Его боевые помощники, Громыхало, Вехульд и Унгардлик, ходили на цыпочках. Страшное молчание рекса пугало больше внезапных вспышек гнева. В бурге даже перестали стучать молоты кузнецов, не звучали звонкие детские голоса.
На исходе восьмого дня к могилке приблизился Тревор. Фарамунд лежал, обняв могильный холм. Из глаз непрерывно катились слезы. Он исхудал, почернел, а раскинутыми руками словно пытался удержать Лютецию, не дать погрузиться во тьму, исчезнуть.
— Рекс, — заговорил Тревор. — У меня погибла вся родня... Мои родители, мои братья, три сестры... Погибли мои дети, их было четверо. Все красивые, сильные, добрые... Я не знаю, как я выжил... Только племянница Лютеция оставалась той искоркой, что связывала меня с жизнью. Когда нахлынули эти... которые с севера... я увез ее в свой бург, а когда и там стали теснить, мы с Редьярдом решились увезти ее в Рим... Там у нее могущественная родня со стороны матери.
.. И вот, когда начались заботы, я снова начал жить, воевать, увидел, как мир широк...
Фарамунд лежал недвижимо. Пальцы его до половины погрузились в подсыхающую землю. Тревор сглотнул невидимый комок в горле, каждое слово давалось с трудом. Передохнул, продолжал:
— Прошу тебя, сделай крохотное одолжение... в память о Лютеции. У нее осталась младшая сестренка. Я боюсь за нее! Хотя она не столь блистательна, как Лютеция, но... это последний побег из некогда могущественного рода Нибелунгов.
А если по римской крови — то Муция Сцеволы, был такой у них герой... Если я потеряю и ее... у меня, в самом деле, больше никого не останется. А я их тех, кто должен о ком-то заботиться... иначе умирает.
Слышит или не слышит его убитый горем рекс, Тревор не знал, но перевел дух и закончил совсем тихо:
— Дай хотя бы сотню воинов... в память о Лютеции. В тех краях, откуда мы ее вывезли, уже не разбойники!.. С севера идут и идут неведомые племена. Все, что сопротивляется, исчезает. А твои люди могут.
.. Там крепкие стены, но охранять почти некому.
Щека Фарамунда лежала на могильном холмике. Все лицо испачкалось в земле, явно прижимался лбом, губами, то правой щекой, то левой. Руки оставались неподвижными, Тревор уже не ждал ответа, но внезапно как из-под земли прозвучало:
— Хорошо. Бери две сотни по своему выбору.
— Спасибо, рекс, — сказал Тревор тихо. — Спасибо. Ты сам не знаешь, что и меня возвращаешь к жизни... и других спасаешь от гибели.