Затянувшись и выдержав приличествующую случаю паузу, он начал:"
"— Чистое Чикаго! Наши вместе с гаишниками тормознули на КП в Лахте тачку — то ли «Мазда», то ли «Тойота»… не важно. Короче, микроавтобус. Проверили документы — в порядке. Саню Воронина знаешь? Из второго батальона? Ну тот, который мародера прихватил в мэрии? Во-во! Так вот он сунулся в кузов — посмотреть. А оттуда — в упор из автомата. И по глазам! Инспектора зацепило, потом еще одного…
— А наш чего? Живой?
— Какой там — живой! В упор, в лицо…
— От с-суки! — Виноградов разогнулся, оставив незашнурованным высокий грубокожий ботинок.
— Взяли их?
— Можно сказать… Того, который Саню, — его почти сразу же наповал, когда вдогонку стрелять начали. Хорошо, мужики не растерялись: влупили из двух стволов! Так водитель на пробитом скате еще пытался что-то там такое изображать: за переезд рванул, выскочил…
— Ну? — поторопил Виноградов, заранее испытывая мстительное удовлетворение.
— Ну?
— Догнали. Сейчас — в реанимации, жить будет, но плохо!
— Сказал чего?
— Не знаю. Наверное… Но ты послушай! Если б это — все!
Виноградов уже стоял, почти готовый, держа в руках кобуру и примериваясь, как ее сегодня надеть — поверх бушлата или в брюки. Этот мелкий бытовой вопрос вытеснял из головы другие, несравненно более важные и страшные мысли: о том парнишке, сержанте Воронине, отличившемся в ночном столичном бою, вернувшемся к матери веселым и счастливым победителем и нашедшем смерть на первом же заурядном патрулировании… о людях, хающих милицию с высоких трибун, и о других, таких же, недоумевающих постоянно — за что же этим бугаям деньги платят!.
, и о всех нас, с честью или без нее носящих форму, вечно бурчащих, недовольных зарплатой и начальством, но делающих свое дело, служащих одной из последних структур, подпирающих государство.
Все это можно будет осмыслить потом, на досуге — сейчас надо было заниматься делом.
— Что ты говоришь?
— Это — не все! Машину открыли — а в ней ни много ни мало: пять трупиков. Не считая того говнюка с автоматом.
— Сколько?! — это было уже слишком.
— Пять! Все связаны. И расстреляны. В упор! — Голос у Шахтина был усталый и озабоченный, он вообще был не из тех, кто любит попусту трепать языком, тем более шутить на подобные темы.
