– Неужели?! А они, значит, нет? Их надо жалеть, сопереживать, сопли вытирать, так? Они ведь бедные и несчастные, слишком ранимые для этого жестокого мира, где всем плевать на окружающих. И, конечно, у каждого за пазухой душераздирающая история. Только вот все это хрень. Слабость, эгоизм и трусость – вот что их объединяет. А эти сообщения, записки, прощания – не что иное, как желание потешить собственное изнеженное эго. Хочешь сдохнуть, сделай это молча, а если нет – стисни зубы и…
– Перестань, – прошу я, и Женька замолкает.
– Хватит, пожалуйста.
– Прости, – едва слышно отзывается она и склоняет голову, касаясь щекой моих волос. – Я просто не хочу, чтобы ты снова через это проходила. Тебе лучше держаться подальше от Славы и ему подобных.
– Я знаю.
Какое-то время так и сидим, сохраняя молчание. Зря я рассказала про Славу. У нас с Женькой, конечно, не принято иметь секреты друг от друга, но эта тема слишком острая, как для меня, так и для нее. Мы по разные стороны баррикад в этом вопросе, а все потому, что видим его с противоположных сторон.
Женька была там, на самом краю. Это случилось до нашего знакомства, и никто не пытался удержать ее, не захотел спасти. Она сама себя вытащила, только бесследно те времена не прошли. Я почти уверена, что ее агрессия к ребятам, сбившимся с пути, связана больше со злостью на саму себя и мутировавшими жалостью и страхом. И я не хочу, чтобы она столкнулась с кем-то, кто напомнил бы ей о собственных ошибках.
– Ты так и не рассказала, почему пришла в чужой рубашке, – наконец-то нарушает тишину Фомушкина, и я немного расслабляюсь.
Судя по ее интонации, предыдущую тему смело можно закрыть.
– Да там ничего такого. Пока мы с Димой гуляли, в квартиру заявилась его бывшая. Она устроила погром, вещи мои залила водой. Пришлось стирать, но высохнуть они не успели.
– Просто залила? Вот слабачка! – пренебрежительно хмыкает Женька.
– В каком смысле?
– Я бы еще и на лоскуты порезала или хотя бы кетчупом приправила.
Какой толк от пакости, если ее легко можно пережить?
Цокаю языком, отстраняясь, и подношу к губам стаканчик с кофе. Фомушкина – королева крайностей, почти ничего не делает наполовину. Подруга снова разворачивается ко мне лицом и неожиданно цепляет пальцем край рукава рубашки на моей левой руке, оттягивая его вниз.
– А это еще что? – хмурится она, рассматривая тонкую полоску медицинского тейпа, тянущуюся от запястья к локтю.
– Это Мытька, – вздыхаю я.
