Первое, что бросается мне в глаза, – склеенный наспех портрет Джанин Мэтьюз. Кто-то нарисовал красной краской над каждым ее глазом крест и написал «Фракционная мразь». Несколько людей с повязками бесфракционников поднимаются нам навстречу. Некоторых из них я видел еще тогда, когда они сидели вокруг костров на складах. Это напоминает мне, насколько велико их количество – гораздо больше, чем мы подозревали.
– Мне нужно встретиться с Эвелин.
– Конечно, – ухмыляется кто-то, – так мы тебя и впустили.
– У меня есть сообщение от людей извне, – объясняю я.
– Уверен, ей будет интересно.
– Тобиас, – восклицает какая-то женщина.
Это наша соседка по сектору альтруистов, ее зовут Грейс.
– Привет, Грейс. Мне надо поговорить с мамой.
Она нерешительно покусывает губу и смотрит на нас. Ее рука, сжимающая пистолет, чуть расслабляется.
– Ну, это вообще-то запрещено.
– Ради бога, – прерывает ее Питер. – Просто доложите ей, что мы здесь.
Грейс ныряет обратно в толпу и исчезает. Мы ждем так долго, что плечи начинают болеть от поднятых рук.
Наконец, Грейс возвращается и манит нас к себе. Мы направляемся в фойе, проходя через гущу народа, как нитка сквозь игольное ушко. Грейс ведет нас к лифту.
– Как получилось, что у тебя пушка, Грейс? – спрашиваю я. – Никогда не слышал, чтобы альтруисты стреляли.
– Фракции расформированы, – заявляет она. – А у меня есть чувство самосохранения.
– Хорошо, – говорю совершенно искренне.
Альтруисты были так же порочны, как и другие фракции, но их недостатки менее очевидны и скрыты под маской самоотверженности.
Но требовать от человека, чтобы он отказался от себя, задвинул свое «Я» на второй план, ничуть не лучше, чем поощрять его к убийству.
Мы поднимаемся на тот этаж, где раньше располагался административный офис Джанин. Однако мы минуем его и заходим в конференц-зал со столами, диванами и стульями, расставленными строгими квадратами. В огромные окна, протянувшиеся вдоль всей стены, светит луна. Эвелин смотрит в окно.
– Ступайте, Грейс, – произносит она.
– Значит, Тобиас, у тебя есть послание?
Ее густые волосы связаны в узел, на серой рубашке – повязка бесфракционников. Она выглядит измотанной.
– Слушай, подожди в коридоре, – прошу я Питера, и тот, к моему удивлению, не спорит.
Мы с матерью остаемся одни.
– Люди извне не посылали тебе никаких сообщений, – начинаю я. – Они собираются стереть память всех жителей города. Считают, что с нами не о чем говорить, а взывать к нашим лучшим чувствам – бессмысленно.
