Все разрушены, по крайней мере один человек мертв, многие – ранены… Ради чего?
Ради химеры: бессмысленной, идиотской мечты Эвелин о городе, где группировки исчезли, хотят того их члены или нет. Сама она пожелала, чтобы наш выбор не был ограничен всего лишь пятью вариантами. Теперь у нас нет ни одного. Одно я знаю наверняка: я не могу быть ее союзником.
– Нам пора, – произносит Трис.
Ясно, что она подразумевает побег из города.
– Да, – киваю я.
Вонь лекарств во временном госпитале в штаб-квартире эрудитов дерет мне горло.
Я молча жду Эвелин.
На самом деле я страшно зол. Скорее всего, Эвелин сама спланировала погром. Конечно, она сообразила, что толпа в любой момент может выйти из-под контроля, причем с непредсказуемыми последствиями. Значит, это она постаралась. Объявить как можно быстрее о роспуске фракций было для нее – важнее, чем безопасность и людские жертвы. Странно, почему я до сих пор ей удивляюсь?
Я слышу, как раздвигаются двери лифта, и ее голос, окликающий меня:
– Тобиас.
Она бросается ко мне, хватает меня за руки, липкие от крови. Ее темные глаза расширены от страха, когда она спрашивает:
– Тебя ранили?
Она беспокоится. Мысль об этом слегка колет мне сердце: она меня любит, переживает.
– Это кровь Эдварда. Я помогал нести его сюда.
– Как он?
– Умер, – отвечаю я.
Она сжимается, плачет и падает на стул. Эвелин приняла Эдварда после того, как тот покинул лихачей. Она выручила его и спасла, несмотря на потерю устойчивого положения в обществе.
Я никогда не предполагал, что они были близки, но сейчас я догадался об их отношениях. Ведь это – самая сильная эмоциональная реакция, которую она продемонстрировала со времен моего детства: когда отец со всей силы ударил ее о стену гостиной.
Пытаюсь гнать прочь воспоминания, но запихнуть их подальше не удается.
– Мне очень жаль, – бормочу я.
Затем осторожно добавляю:
– Почему ты не сказала мне о демонстрации?
Она мотает головой.
– Я ничего не знала.
Ложь. Я уверен, что она обманывает меня, но решаю не показывать вида.
Чтобы избежать конфликта, нужно притворяться. Или же я не хочу, чтобы смерть Эдварда дамокловым мечом нависла над нами обоими. Где заканчивается конспирация и начинается мое искреннее сочувствие к ней?
– Да? – чешу я в затылке. – Ты можешь пойти и посмотреть на Эдварда.
– Нет. Я знаю, как выглядят внутренности.
– Можно мне уйти?
– Останься, – просит она, похлопывая по стулу между нами. – Присядь, пожалуйста.
