— Ладно, я на все согласен. Как ты себя чувствуешь?
— На удивление неплохо, когда проснулась, думала умру.
— Это все, потому что я такой неотразимый.
— А еще скромный.
— Ой, скромность так вообще мое второе имя.
— Дурак ты, — улыбаюсь, вполне себе понимая, на что сейчас подписалась, и вспоминая слова Кати.
Когда все нужно делать самому
Егор
Очевидно, я окончательно спятил, раз вот уже третий день хожу с приклеенной к лицу, совершенно дебильной улыбкой. И ведь я по собственной доброй воле так просто подписался на чисто платонические отношения, по крайней мере в ближайшее время.
И вот ни секунды я не сомневался в правильности своего решения, потому что рядом с заразой этой, плотно в моем мозгу засевшей, я даже чувствую себя иначе. Живее что ли.
Я скучал, просто дико по ней скучал весь тот год, что ее не видел. Давил в себе эти чувства, злился, ненавидел — себя, не ее, конечно. Разве можно ее ненавидеть, когда ей просто посмотреть на меня достаточно, чтобы я одурел совсем, чтобы все вокруг потеряло малейшее значение.
"
"А ведь когда отец рассказывал о своей одержимой, юношеской любви к матери, я его слова всерьез не воспринимал, слушал в пол-уха полупьяный бред, как мне тогда казалось, и посмеивался нет да нет. И слова его о том, что он дышать без нее не мог, сейчас принимают совсем иной окрас.
Я отцу верил, конечно, и в том, что мать он любит больше жизни никогда не сомневался, но не осознавал в полной мере, что одержимость, о которой он говорил, не просто метафора, а вполне себе жизненная ситуация.
Он в моем возрасте в мать по уши втрескался, добился ее внимания своей настойчивостью, и через два месяца потащил в ЗАГС, чтобы наверняка никуда от него не сбежала. Спустя два года я родился.
У родителей тогда можно сказать ничего не было. Оба студенты, оба на очном. Все, что у них было — съемная квартира, да машина, подаренная дедом на свадьбу. И упорство вкупе с твердым характером. Этим я пошел в отца, конечно. Оттого порой и не сходимся во мнениях.
И вряд ли он будет счастлив, узнав о моих планах относительно Александровны. И будь на ее месте другая, я бы может и прислушался, но не в случае с Ксюшей. Она же как отрава, как долбанный яд в каждую клеточку проникла. Я же совсем дурной стал, каждую минуту себя на мысли о ней ловлю. Была бы воля моя, ни на шаг бы не отходил. Сидел бы возле нее, словно приклеенный и смотрел бы на чудо свое, зеленкой измазанное.
Да-да, сыпь и у взрослых бывает, как оказалось.
