— Ты чего, что…
— Кажется, тебе пора, — перебивает меня холодно Александровна и я окончательно убеждаюсь в том, что в этой красивой головке напротив вновь забегали огромные такеи, придурочные тараканы.
— Ксюш.
— Волков, я тебя прошу, уходи. Не надо.
— Ты из-за звонка что ли? Так это мама, Ксюш, отец в больницу по…
— Это все не важно, господи, Егор, просто уйди, я тебя прошу.
Собираюсь возразить, но, как на зло, в помещении появляется малявка и я затыкаюсь, не успев вымолвить ни слова.
— Давай ты успокоишься, и мы поговорим позже.
— Ты уходишь? — вклинивается ребенок.
— Да, принцесса, мне нужно уехать.
— А ты еще приедешь?
— Конечно, приеду…
— Егор, — предостерегает меня Александровна, явно не понимая, что мне вот вообще фиолетово ее по этому поводу мнение.
— Мы еще поговорим.
Повторяю, чтобы точно уловила суть и двигаюсь в прихожую. Ни черта не понимая, одеваюсь спешно, и пообещав себе разобраться, прощаюсь и выхожу из квартиры, под пристальные взгляды девчонок.
Не вовремя, как же все это не вовремя.
Я отца люблю и волнуюсь, конечно, но как же, сука,
сложно просто взять и уйти не оборачиваясь, понимая, что Александровна моя опять себя накрутит, накрутит же, и победа моя маленькая просто вдребезги разобьется.
Ну что за женщина?
И как же хочется вернуться, встряхнуть ее к чертовой матери и вытрясти всю дурь из красивой головки. Чтобы не думала, не тянула в нее ерунду всякую. И как я так вляпался?
Вообще я, наверное, хреновый сын, потому что все дорогу, пока еду к отцу, думаю об Александровне и ни черта с собой поделать не могу.
Клинит, сука, как же меня на ней клинит, я ведь и понятия не имел, что может быть вот так, чтобы только она перед глазами и в мыслях, двадцать четыре на семь.
В клинику приезжаю спустя добрых полчаса, где, черт его дери, нахожу отца уже прооперированным, довольным и в VIP, мать его, палате.
— Объяснить ничего не хочешь? — спрашиваю прямо с порога, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на повышенные тона.
— Тон смени. Гляди, Паш, совсем засранец от рук отбился.
И что мне с ним делать?
— Евгений Николаевич, можно я уже поеду.
Я только сейчас замечаю, что отец в палате не один.
Помощник отца поднимается с кресла в углу комнаты, смотрит на меня виновато, понимает, что скоро явится маман и надо валить, пока жив-здоров. Я его понимаю в общем-то.
— Павел Андреевич, может хоть вы объясните, какого черта?
— Иди, Паш, иди, я позвоню, — разрешает отец и Паша, кажется, даже выдыхает от облегчения.
