И давай мы сразу проясним, нет, твоя дочь меня не смущает, очень милая, кстати, девчушка. Давай встречаться, Ксюш?
— Волков, ты в своем уме?
— Нет, — отвечает спокойно, а я, не ожидая подобного ответа, теряю дар речи. — Не в своем, Александровна, уже год не в своем.
И я не знаю, что на это сказать, что на это ответить. Потому что говорит он совершенно серьезно, я по глазам вижу. И все это неправильно.
— Егор, я прошу тебя, давай не будем усложнять.
— Из нас двоих усложняешь только ты, — замечает он вполне справедливо.
— Потому что из нас двоих только я способна думать головой. Волков, тебе восемнадцать, мне двадцать три, у меня маленькая дочь и ты меня не интересуешь, — повторяю в третий раз эти жестокие слова, в надежде, что хоть теперь он меня услышит.
Мне льстит, конечно, что его Катюша не смущает, но это сейчас, пока гормоны бурлят в крови, а потом…
— Весь день хотел это сделать, — произносит он невпопад.
— Сделать что?
— Это.
Я не успеваю среагировать, понимаю, что происходит, лишь когда он впивается в мои губы жестким, подчиняющим поцелуем, не оставляя мне шанса на сопротивление, давя всякие попытки, по-хозяйски проталкивая язык в мой рот и вынуждая отвечать на этот ненормальный, неправильный, но такой сладкий поцелуй.
И я отвечаю, глупая, слабая дура, но ничего не могу с собой поделать, я хочу, понимаю, что хочу его целовать, как тогда на набережной, как вчера в пустой аудитории, хочу. Это иррационально, глупо, беспечно, но я не могу, не умею просто ему сопротивляться. И я целую, также жадно, отдаваясь этой неправильной, ненормальной страсти, давя голос совести и здравого смысла.
— Все-таки врешь ты отвратительно просто, — улыбнувшись, заключает Волков, водя пальцем по моей нижней губе.
Второй рукой проникает под свободный край моей домашней рубашки, поглаживает поясницу и поднимается выше.
— Егор, нет, перестань, — убираю его руку, когда она перемещается на живот и почти касается груди.
У меня словно пелена с глаз спадает и становится противно, от самой себя противно.
Сижу на подоконнике, с широко раздвинутыми ногами и позволяя себя лапать. Да и кому? Студенту!
Дергаюсь в попытке слезть с деревянной поверхности, и снова оказываюсь в стальных объятиях Волкова.
— Прости, Ксюш, я поторопился, я не буду больше, — шепчет мне на ухо, и вопреки своим же словам, касается губами шеи, оставляя на коже влажные следы. — Не буду.
— Егор.
— Ксюша, моя Александровна, ты красивая такая, пиздец просто, хочу тебя, с первого дня хочу, себе.
