Глубоко дыша носом, Демарко передвигался маленькими, запинающимися шажками, стараясь потянуть время. Благодаря адреналину и удару в грудь вся его одурманенность разом исчезла. В голове прояснело. Ум заработал. Что делать? Присесть, выгнуться назад и ударить затылком по подбородку Инмана? Или вывернуться, поддеть ногой ногу Инмана и завалить его на пол? А может, броситься вперед и пяткой заехать ему в пах?
Как бы сержанту этого ни хотелось, он понимал: ни один из этих приемов не сработает. Инман держался от него на расстоянии вытянутой руки, но достаточно близко, чтобы в любой момент перерезать ему яремную вену.
И он был сильнее, моложе и быстрее Демарко.
«Попробую что-нибудь сделать в машине, – успокоил себя сержант. – Может, помогу ему свалиться в ущелье. Если мне суждено умереть, этот говнюк умрет вместе со мной»."
"Уже в проеме кухонной двери Инман схватил Демарко за воротник и заставил остановиться. Слегка повернув нож так, что его лезвие впилось Райану в кожу, Инман спокойно сказал:
– Твои соседи крепко спят.
Ни в одном из окон в этом доме не горит свет. Ты не можешь ни бежать, ни позвать на помощь. Ты ничего не можешь сделать, чтобы изменить ситуацию в свою пользу. Ты это понимаешь?
Демарко вгляделся в черноту двора. Там где-то должен быть фонарный столб. Красивая кирпичная дорожка, обставленная садовыми фонариками на солнечных батареях. Детские качели. Площадка для игры в мяч.
– Ты меня понял, гнида полицейская? – переспросил Инман.
Демарко кивнул.
– Тогда двигай, – скомандовал Инман.
Как много мыслей пронеслось у Демарко в голове по дороге к гаражу. И целый водоворот эмоций. Сержант понял, что какая-то его часть всегда надеялась на то, что все можно исправить. И утрату Райана, и испорченные отношения с Ларейн, и все эти темные, пропитанные виски ночи, и десяток лет, прожитых в неверии, метании и заблуждении. Но он также понял, какой глупой была эта его надежда. Некоторые ошибки исправить со временем нельзя.
И вычеркнуть из своей жизни тоже невозможно. Одна беззаботная ночь – и три исковерканные жизни. Что сделано, то сделано. Мертвые не воскресают.
Его ботинки стали сырыми от росы, увлажнявшей высокую траву. Его лодыжки намокли, и отвороты на джинсах потяжелели. Запах росы наполнял его грустью. И эта грусть, щемящая и безысходная, холодила и подкашивала его ноги. А еще в ночном воздухе Демарко уловил запах зимы – приближение конца.
