А главврач – дай бог, если чуть больше полтинника, да и росточком метр в кепке, да еще в прыжке. Маленький, тихонький интеллигент. Короче, прибьет она его, если узнает. Так что, Конан, у нас с тобою в этой больничке карт-бланш. Можно хоть рогача приводить, и даже без халата. Это мы с Ацтеком поприкалываться решили, тебя повеселить.
– Повеселили, базара нет. Чуть не обделался со смеху, – снова хмыкнул Конан. – Я тут, Вань, пока валялся, вот о чем подумал. Такими темпами долго мы с тобою не протянем, кончат нас.
Не те, так эти. Или еще кто-нибудь. Мало нас, чтобы жить здесь и ни под кого не прогибаться. Это пока народ не понял, кто мы и что мы, они остерегаются, а как поймут, что за душой у нас никого нет, так и кончат. Массой задавят.
– Еще неделю назад, Серый, я бы стал спорить с тобой. Потому как все, кто до сих пор на нас тут прыгать пытался, по меркам СОБРа не более чем начинающие в вопросах силовых решений. Не соперники нам от слова совсем. Но после случившегося спорить не буду. Прав ты на все сто: мало нас.
Всю жизнь начеку не будешь, и близких от всех бед не убережешь, – немного подумав, ответил Дикий. – Только что делать-то? Рекрутов набирать и тренировать? Долго и нудно это, да и лениво.
– А если наших свистнуть оттуда? У Старикова ж получилось.
– Из СОБРа или Донбасса?
– Без разницы откуда, главное, чтобы люди надежные были и чтобы интересно им было сюда переезжать. Как думаешь?
– Нормально, думаю. Но есть одно но! Третий закон СОБРа помнишь?
– Вот ты сволочь, Дикий!
– По-омнишь! Но повторю: инициатива наказуема! Так что думай, составляй списки и прикидывай, как кого лучше агитировать.
И как только выползешь отсюда, займемся.
Тут дверь в палату дернулась, но, уткнувшись в тело невозмутимого Ацтека, замерла в приоткрытом состоянии.
В щель удивленно заглянула медсестричка, ойкнула, обнаружив причину, по которой не может попасть внутрь, и, запинаясь, сообщила, что больному нужно делать перевязку.
Потом сообразив, что ко всему прочему больной не лежит, а сидит, возмущенно пискнула и куда-то умчалась.
– Так. Спалились мы, Ац, – протянул Иван. – Ладно, дружище, ты тут давай выздоравливай, а нам пора. А то чую я, что нагорнут нам сейчас барбарисок по самое не балуйся! Все, Конан, помчались мы! Будут прессовать – вали все на меня. У меня, ты ж помнишь, индульгенция.
С этими словами друг и его пес скрылись за дверью, а Конан еще некоторое время сидел и улыбался, вспоминая добермана в чепчике.
25.
