Филиппу же хотелось и остаться с ней, и в то же время оказаться где-нибудь подальше от Элоизы, чтобы всякий раз, когда взгляд его упадет на ее синяк, не казнить себя за то, что отшлепал своих детей. На душе у Филиппа было муторно оттого, что он был вынужден это сделать.
Хотя делал он это далеко не в первый раз (Филипп даже успел вычислить периодичность, с которой дети вытворяли свои фокусы, - примерно раз в две недели), прибегать к этой мере для Филиппа было едва ли не самой неприятной из всех его обязанностей. Однако он просто не знал, как еще подействовать на своих непослушных отпрысков.
Филипп и так прощал им слишком много мелких шалостей. Когда же они приклеили волосы спящей гувернантки к подушке или когда перебили все горшки в его оранжерее - этого простить было никак нельзя. Правда, в случае с горшками близнецы пытались уверить его, что перебили их нечаянно, и, будь на месте Филиппа кто-то другой, он, возможно, и поверил бы им, но Филипп-то отлично знал, какими прекрасными актерами могут быть его дети.
Вот Филипп и пытался доступным ему способом заставить детей вести себя хотя бы немного поприличнее. Делал он это нечасто и не использовал ни розог, ни чего-либо другого. Как мог он слишком сурово наказывать детей, когда всякий раз при воспоминании о собственном детстве и о тех методах воспитания, какие применял его отец, Филиппа до сих пор бросало в холодный пот? Прошло много лет, а он все еще отлично помнил, как они с братом тряслись от страха от одного присутствия отца.
Но если отец Филиппа был слишком жестким, если не сказать жестоким к детям, то Филипп в противоположность ему был слишком снисходительным отцом.
Поэтому, должно быть, его меры до сих пор не дали никаких результатов - близнецы как вели себя из рук вон плохо, так и ведут…
Филипп порой говорил себе, что с детьми надо обращаться более жестко. Однажды он даже пошел на конюшню и взял было кнут…
Филипп поежился, словно отгоняя это неприятное воспоминание. Это случилось тогда, когда близнецы приклеили волосы мисс Локхарт к подушке.
Филипп не нашел иного способа освободить беднягу, как остричь ее почти наголо. Никогда еще - ни до, ни после - Филипп не испытывал столь бешеного гнева на собственных детей. Должно быть, рассудок его на время помутился - иначе чем объяснить, что он тогда взялся за кнут?
Но кнут словно жег ему руки, и Филипп бросил его, испугавшись, что еще минута - и он повторит то, что однажды с ним сделал его отец.
Дети тогда так и остались ненаказанными.
