Их первый опыт после свадьбы показался ей не то, чтобы ужасным… Неприятным. Еще и тот момент, что Арсенова матушка постоянно возникала в самых неожиданных местах, всячески мешая уединению молодых, тоже не способствовало интимности и налаживанию близких отношений.
Первое время Наташа пыталась как-то скрывать, что ей эти упражнения не нравятся, держалась непринужденно. Старалась быть веселой. Но свекровь, будто цербер, сторожила все эти проявления живости и преподносила их как распущенность. Арсен тоже вел себя странно, во всяком случае, с точки зрения Наташи.
Он все мрачнел день ото дня, и на материны жалобы реагировал однозначно:
— Как ты посмела.
В итоге, попытки казаться счастливой и довольной прекратились, однако в постель с мужем приходилось ложиться регулярно. А притворяться уже не было сил. И желания. Наташа чувствовала себя подавленной, разбитой. И в один прекрасный день не выдержала.
А он… Ей почему-то никогда не приходило в голову подумать, как чувствовал себя Арсен? Почему он поступал так или иначе?
Женщина искоса взглянула на своего бывшего мужа.
В полумраке салона его лицо казалось высеченным из камня. Челюсти стиснуты. Не лицо, а маска. И выражала эта маска глубоко скрытое страдание. Наташа даже передернулась от неожиданного открытия. У нее в голове не укладывалось, он что же, получается, страдал? Отвернулась, чтобы не фыркнуть в голос, уставилась на пейзаж за окном. До города было уже недалеко.
* * *Пытаясь разобраться в том, что происходит с его жизнью, Арсен Гамов ушел мыслями в прошлое.
Ему нужно было вернуться к началу, чтобы понять. Как его счастье превратилось вот в это… В то, что он имел.
Наташа почему-то с первого же дня не понравилась матери. С той минуты, как он ее привел домой, чтобы познакомить с родителями, начались эти разговоры. Закрывая глаза, Арсен слышал те пропитанные ядом слова:
— Неужели ты не видишь, она же хищница? Ей нужны твои деньги. Помяни мое слово, стоит такой как она войти женой в дом мужа, как она покажет себя во всей красе.
Покажет свое испорченное нутро. Сядет тебе на голову и ноги свесит. Попомни мое слово!
Он всегда был уверен, что никого не посадит на голову, это было оскорбительно слышать. Слова матери озлобляли, но и отмахнуться от них не выходило, они осаждались в глубине. Заранее выращивали почву. К этой стороне семейной жизни он был «готов». Но было и еще кое-что. И это было пострашнее призрачной опасности посадить жену на голову.
— Ты что думаешь? — говорила мать.
