Утром на станцию Юрьево прибыли из Екатеринославля шесть жандармских унтер-офицеров во главе с вахмистром. Они обыскали окрестности и нашли неподалеку от Алмазного рудника окровавленные тряпки. Здесь разбойники перевязывали своего товарища.
А Лыков простился с Савельевым. Он отмахнулся от слов горячей благодарности, сказав:
– Я тоже вам признателен.
– За что? – поразился Сергей Ильич.
– Да за помощь. Так бы мы месяц бегали за негодяями по всему Донецкому бассейну. А тут они сами пришли.
Еще на правах старшего надворный советник разрешил агентам принять от помещика награду.
Полотенцев и Рощин получили по пятьсот рублей, как и было обещано. Они остались очень довольны. Еще бы, чуть не годовое жалование. Сыщики сговорились с Савельевым не рассказывать о награде полицмейстеру и уехали одним поездом.
В Екатеринославль Алексей явился победителем. Губернатор уже знал о ночном бое и принял надворного советника сразу. Тот изложил, как было дело, и показал трофей. Святополк-Мирский со знанием дела обсудил достоинства кинжала, поблагодарил сыщика, а потом объявил:
– Вынужден с вами расстаться, Алексей Николаевич.
Начальство прислало телеграмму и срочно требует вас в Петербург. Вот, прочтите.
Директор Департамента полиции приказывал Лыкову немедля вернуться. Видимо, случилось что-то чрезвычайное.
– Мы доделаем без вас, – успокоил сыщика появившийся Князев. – Только что пришел экспресс[5] из Славяносербска. Раненый нашелся! Уже арестован в земской лечебнице. Некто Рябухин, дезертир из донских казаков.
– Так это я атамана зацепил? – обрадовался сыщик.
– Атамана? – удивились начальники губернии.
– Да. Он главный в шайке, по словам свидетелей. Надо, конечно, проверить, но весьма вероятно.
– Замечательно, если так! – воскликнул Святополк-Мирский. – Глядишь, и всей шайке конец.
– Сильно я его? – спросил Лыков у вице-губернатора.
– Правую руку пришлось отнять. Сейчас у палаты выставлен караул, везти раненого сюда доктора не разрешают. Может и помереть – много крови потерял.
– А пусть сдохнет…"
"Вернувшись в столицу, Лыков прямо с вокзала отправился на Фонтанку, 16.
Ввалился к директору без доклада, фамильярно уселся в кресло, выложил кинжал и сказал:
– Гляди, какая у меня штука есть.
– Ух ты! – опешил Зволянский. – Серебром обложен. Это базалай?[6]
– Да. Только делал не Уллу, а его брат Али. Он похуже был мастер, но тоже знаменитый.
Директор повертел клинок в руках, осторожно испробовал пальцем лезвие. Потом вдруг предложил:
– А подари его Горемыкину.
