Потом сняла с крючка на стене свой фартук и повязала на талии.
Пение стало громче, и из двери за прилавком появилась высокая фигура – Эдмон де Гиш собственной персоной. Он прижимал ручищи к сердцу (ария подошла к драматическому моменту).
Пение было единственной любовью Эдмона, любовью отчаянной, настоящей, безответной. Великан-француз сам выглядел как герой оперы; отпуская посетителям выпечку, то и дело разражался стихами и куплетами, ибо свято верил, что любовь и еда идут рука об руку.
– Ma chère! [1] – воскликнул Эдмон, когда отзвучала последняя нота.
Он обнял меня мясистыми ручищами, и в его объятиях я немедленно ощутила бодрость, как после полноценного ночного сна.
– Так приятно снова тебя видеть. – Он выпустил меня, отодвинулся на расстояние вытянутой руки и всмотрелся в мое лицо.
– Ну, как провела лето? Как поживает твоя семья?
– У них все хорошо, – заверила я его, а сама скрестила за спиной два пальца, чтобы скрыть эту маленькую ложь. В последнее время на ферме дела шли не блестяще. Папа говорил, что сейчас у всех фермеров в стране трудности, но нам не стоит беспокоиться.
Пока. Разумеется, я все лето наблюдала, как мать с отцом только и делают, что тревожатся, пока сама я обслуживала столики в закусочной «Уютный уголок».
– Я скучала, – сказала я Эдмону.
По крайней мере, это была истинная правда.
– И я скучал по тебе, ma petite chère[2]. Эта забегаловка стала мрачной и темной без твоего чарующего света.
У меня опять защипало глаза от навернувшихся слез. Не могло быть и речи о том, чтобы расплакаться дважды за утро.
Я поскорее отвернулась и начала заправлять кофемашины.
– Вы все такой же романтик, Эдмон.
– Как всегда, – фыркнул он. – Ты готова к новому году в университете?
– Думаю, да. Этот год будет трудным, потому что…
Эдмон не дал мне договорить: проворно подцепил мой подбородок толстым пальцем. Его большие карие глаза потемнели от беспокойства.
– Я вижу тут новую печаль.
– Это ерунда.
Эдмон нахмурился.
Я вздохнула. Скрывать бесполезно. Мы с Марком были неразлучны два года.
Очень часто по утрам он вскакивал с постели ни свет ни заря, чтобы купить кофе в «Белом султане», когда я работала, – просто чтобы иметь возможность побыть со мной рядом. Эдмон его прекрасно знал.
«Нет, не знал. Оказывается, мы все ошибались в Марке, и я больше всех».
– Я порвала с Марком.
– Quel bordel! [3] – взревел Эдмон.
– Со мной все хорошо. Я предпочла бы не говорить об этом…"
"– Но почему? Что случилось? – Эдмон замахал испачканными в муке руками.
