На земле много мусора, мальчишки пинают жестянку. Киоск с мороженым тоже сейчас закроется. Я не знаю, куда мне идти.
Но вот замечаю, что синьор в очках возвращается. Идет прямо ко мне, на этот раз один.
Подходит, берет меня за руку. Озирается, прежде чем идти дальше. Я ни о чем не спрашиваю, просто иду с ним.
Мы проходим по набережной к полупустой парковке. Он достает из кармана маленький пульт, нажимает на кнопку, у машины загораются все четыре поворотника. Он открывает заднюю дверцу, помогает мне залезть.
На сиденье до сих пор мотки серпантина, а еще кукла.
Синьор в очках садится за руль, но мотор не включает. Протягивает руку и что-то берет из бардачка. Какой-то листок. Смотрит на него. Мне тоже видно: там мое лицо, не знаю, когда сделали эту фотографию. Я улыбаюсь, двух зубов не хватает, как и сейчас, но волосы подстрижены. Синьор в очках поворачивается ко мне. Снова смотрит в листок, потом снова на меня. Когда убеждается, что это именно я, откладывает листок и включает мотор.
Под моей фотографией – номер телефона.
Мы останавливаемся у телефона-автомата. По черному небу молнии. Синьор в очках выходит, не заглушая мотора, берет с собой листок с моим лицом. Вижу, как он в кабинке нажимает на кнопки, чтобы позвонить.
По-моему, ему никто не ответил: он все время молчит, потом вешает трубку.
Возвращается в машину. Закрывает дверцу, на меня не глядит. Смотрит вперед, положив руки на руль. И не двигается, только дышит. Не знаю, почему он так делает.
Так мы сидим довольно долго, мотор по-прежнему работает. Начинается дождь.
Наконец синьор в очках жмет на педаль газа, и мы трогаемся, медленно-медленно. Он включает дворники. Не знаю, куда он меня везет. Может, к себе домой, где синьора со светлыми волосами и красивые дочки. Здорово было бы с ними познакомиться, поиграть. Надеюсь, они не станут надо мной смеяться из-за платья принцессы.
Но синьор в очках по-прежнему со мной не разговаривает. Ничего не говорит мне. Совсем ничего.
21
И снова Джербер сам прервал сеанс с Эвой. Он заметил, что девочка в состоянии транса испытывает нестерпимую боль. Будто кто-то или что-то внутри нее пытается ее подавить, а она сопротивляется.
Вторая личность?"
"И снова он уехал, не попрощавшись с Майей. Правда, оставил для нее томик о Чимабуэ, положил на самом виду, на кухонный стол. Поскольку писать на старинных книгах – святотатство, он не сделал никакой надписи, даже записку не вложил.
