На мой вопрос, как она себя чувствует, сестра отвечала вполне здраво: она была голодна и хотела бы спуститься вниз, чтобы приготовить нам завтрак, если я не возражаю. Я недолго подумал, не опасно ли выпускать ее. И наконец сказал ей, что не против, но с условием – если она не будет выходить из дома и открывать двери. Как только речь зашла о дверях, прежний испуг вдруг тенью пробежал по ее лицу; однако она ничего не сказала и, заверив меня в послушании, безмолвно покинула комнату.
Я направился к противоположной стене – к Рыжику.
Он проснулся, когда я пришел, но лишь коротко тявкнул в знак внимания и подергал хвостом. Когда я принялся гладить его, пес попытался подняться, но сразу же повалился на бок, взвыв от боли.
Я поговорил с ним, велел лежать спокойно. Псу было легче, и я испытывал огромное облегчение также и оттого, что доброе сердце сестры не позволило ей забыть про собаку даже в том расстройстве, в котором она пребывала. Чуть погодя я оставил пса и отправился вниз – в кабинет.
Вскоре туда пришла Мэри – с блюдом, на котором расставлен был горячий завтрак.
Когда она входила в комнату, я заметил, как взгляд сестры обратился к подпоркам, поддерживавшим входную дверь; губы ее напряглись, она слегка побледнела, но этим и ограничилось. Поставив блюдо возле моего локтя, она уже направилась к выходу, когда я окликнул ее.
– Мэри, не унывай! – сказал я. – Дела идут лучше. Я не видел этих тварей около дома со вчерашнего вечера.
Сестра глядела на меня, словно бы недоумевая. А потом в глазах ее засветился огонек понимания… и страха, но она ничего не сказала, ограничившись неразборчивым восклицанием.
Я не стал продолжать: ясно было, что дальнейшие напоминания о Свинорылах могут излишне потрясти ее нервы."
"Покончив с завтраком, я поднялся в башню и провел там большую часть дня, внимательно оглядывая Сады. Раз или два я спускался на первый этаж, поглядеть как там сестра. Каждый раз я заставал ее спокойной и кроткой. В последний раз она даже обратилась ко мне; речь шла о каком-то домашнем деле, требовавшем моего внимания.
И хотя говорила она с невероятной застенчивостью, я был рад вновь слышать голос Мэри. Это были первые произнесенные ею слова с того самого ужасного момента, когда я остановил ее попытки открыть заднюю дверь, чтобы выйти из дома – прямо в лапы карауливших снаружи. Мне хотелось бы выяснить, помнит ли она об этом, понимает ли, какой участи избежала, однако я не стал расспрашивать сестру, полагая, что пока лучше оставить ее в покое.
