Я сам поднес питье к губам Девы, потому что руки ее тряслись и она могла только расплескать пищу.
Выпив отвар, она вновь ощутила слабость и снова принялась всхлипывать, но негромко, меня это не слишком смутило, потому что для слез у нее было много причин.
Тем не менее, чуть раздвинув плащ, я взял ее за руки и стоял перед нею на коленях, касаньем передавая ей мир и покой. Наконец дрожь утихла, и рыдания прекратились, делу помог и отвар. И вот, я ощутил, что руки ее шевельнулись, отвечая мне мягким пожатием, тем не менее, она все еще прятала глаза и молчала, словно собираясь с силами.
Я был счастлив, опасаясь лишь одного – чтобы на нас вдруг не набросилось какое-либо чудовище. Поэтому я непрестанно вслушивался во тьму с незнакомым доселе страхом: ведь моя единственная была рядом со мной, и сердце мое разорвалось бы, случись с ней какая-нибудь беда.
Дева дала мне знак, что хочет подняться, и я встал, чтобы помочь ей. А она взяла меня за руку, опустилась на колени и поцеловала ее, а потом вновь зарыдала.
Я смутился оттого, что позволил ей сделать это. И решив более не допускать ничего подобного, встал перед ней на колени, взял ее руки и поцеловал их – ничего не скрывая, – чтобы она знала все, что было в моем сердце. А она лишь снова заплакала и приникла ко мне… слабая, глубоко растроганная тем, что я прошел ради нее целый мир. Мы не нуждались в словах. Потом я открыл ладони, чтобы она могла утереть слезы руками.
Но она и не отнимала их, так мы стояли на коленях друг перед другом, со слезами на глазах после вековечной разлуки.
И я обнял ее – бережно и осторожно, погладил по голове, называя Мирдат и Наани, и говорил многое, чего не помню теперь, но она часто потом вспоминала эти слова.
Дева притихла в моих руках и казалась довольной, но долго еще всхлипывала, несмотря на мои утешения; она была рада той поддержке, которую я был в силах тогда оказать. Воистину, одинокая, она терпела ужас, горе и страх достаточно долгое время.
Потом она успокоилась, и я усадил ее поудобнее у скалы и решил снова приготовить питье.
Принимая его, она прижалась ко мне, заставив затрепетать мое сердце: ведь рядом со мной была Моя Собственная. И она начала говорить, но, повинуясь моей заботе, отдыхала у камня, все время провожая меня глазами, пока я делал отвар.
Я поднес ей питье, и она выпила его, взяв обеими руками; а я опустился рядом, съел три таблетки и выпил воды, потому что и мне уже давно полагалось поесть.
