После такой неопровержимой улики — роман на месте преступления! — не осталось бы никаких сомнений, что это дело рук сумасшедшего автора! Если бы мы проболтали еще минут двадцать, тетю твоей подруги уже не откачали бы. Жильцов осталось бы всего ничего, и вскоре дом принадлежал бы Красину, так он думал! Он собирался продать его каким-нибудь черным застройщикам, решил, что на обеспеченную старость на Карибах ему хватит, а уж покупатели придумали бы, как оформить документы на дом-призрак. Я подозревал Олежку, пока не понял, что он просто… не слишком умный мальчик, и еще Ашота, который пробыл у гадалки всего пять минут.
Но Ашоту Парамонова никогда не открыла бы дверь, а она открыла ее по собственному желанию.
— Господи, — пробормотала Олимпиада. — Господи боже мой! И еще Люська пропала!
— Корсаков мне звонил и спрашивал, как ее найти, — сказал Добровольский. — Ты не знаешь ее ростовского адреса?
— Откуда?!
И они помолчали.
— Неужели все кончилось? — спросила Олимпиада задумчиво.
— Ты уверен?
— Если бы мне не помогала русская полиция, все окончилось бы куда как менее благополучно! Нас бы точно забрали, когда Красин позвонил в милицию и сказал, что террористы — это мы.
— А он звонил?
— Конечно. И был удивлен, что лейтенант приехал, а в квартиру Племянникова не пошел.
Добровольский встал и подошел к окну.
— Весна, — произнес он, — совсем весна. Ты поедешь со мной в Женеву?
— Конечно.
— Вот и отлично.
Все было сказано, и не нужно было других слов, и все закончилось, и больше не повторится.
Грехи — все восемьдесят — опять оказались под замком до той поры, пока кто-нибудь, неосмотрительно или по злому умыслу, не выпустит их на свободу.
***Это было похоже на возвращение спартанского воина — Липа когда-то ей читала, — не со щитом, а на щите. Она тогда не поняла, и Липа ей объяснила.
Воин мог вернуться только победителем или мертвым.
Победителем — значит, со щитом.
Мертвым — значит, на щите.
Она была мертвым воином, щит вывалился из рук.
Она так долго и с таким напряжением держала его, из последних сил держала — и не удержала.
Поражение было таким окончательным и бесповоротным, что иногда она щипала себя за руку, чтобы проверить, умерла или все-таки еще нет.
Поезд покачивало, колеса стучали успокоительно — ту-ду-ду-ду, ту-ду-ду-ду, — и в такт им билось сердце.
Еще совсем недавно Люсинда Окорокова мечтала поехать куда-нибудь на поезде и ехать долго-долго, далеко-далеко.
