— Да, только вот мне сегодня надо ее всю переработать и посолить. После обеда я еду с Карлом в дальние деревни. Нас не будет дня два, а может и три. Ты остаешься за главного. Можешь за это время наготовить побольше чурок, натаскать глины. Следи за Вивьен — она научилась развязываться.
— Лора, а ты не боишься? Вдруг с тобой в дороге что-то случится?
— Дин, все равно нам надо попасть туда… мне надо. Не бойся за меня — у меня же есть нож, ты помнишь? Просто, будь внимателен во всем здесь. Сейчас давай позавтракаем, и я почищу рыбу.
Дин все утро ходил как туча, хоть я и пыталась смеяться, уговаривала его, что все хорошо. Когда подъехал на лошади Карл, он подошел к нему и что-то говорил шепотом. Я так и не расслышала."
"Деревни, что находились в долинах, разделялись ущельями, в которых даже в жару было холодно. Река протекала по одной трети всего ущелья и весной, наверное, была более полноводной. Дорога была каменистой, и приходилось сходить с телеги, потому что трясло очень сильно, да и колеса целее и лошадке легче.
Все проходящие то и дело откидывали с дороги камни, упавшие с отвесных скал. Дорога в этом каменном мешке заняла почти час. Дальше, казалось, будет только равнина, но ландшафт здесь был обманчив — казавшаяся огромной, долина вдруг резко ныряла в овраг, и нам приходилось подолгу идти по нему, уходя от маршрута, прежде, чем мы находили пологий подъем для телеги.
Мы прошли два ущелья и только к темноте вышли на деревню, она была огромной по сравнению с нашей.
С горки было видно не меньше семидесяти домов, там были лошади, что паслись за ней, стайки детей, носящихся по полю, там была жизнь!
Я думала только об одном — какого черта мне никто не сказал, что наша «деревня печали» здесь не единственная.
— Почему ты не живешь здесь, Карл? — я даже не имела другого вопроса, потому что это решение было более логичным.
— Потому что не все хорошо относятся к брату Короля, Лора, — он видел, как я открыла рот, дал мне прийти в себя и продолжил говорить.
— Да, да, именно сюда пришла моя мать со свертком, который родился на три месяца раньше, чем наш Перье Семнадцатый. Но, поскольку родился я одноглазым, было решено, что это замнут и дождутся другого ребенка. Ждали три месяца, и все эти три месяца нас держали в замке. Не знаю, может думали о том, что глаз откроется, а может, боялись, что в этом приплоде не будет кобелей, — он смеялся, говоря о своем рождении с такой иронией и подтекстом.
