Шура вскрыл конверт, вынул листок бумаги, быстро пробежал глазами текст, напечатанный на принтере, и разразился трехэтажным матом. Затем он схватил Венчика за грудки и затряс его в приступе дикой злобы, вопрошая:
– Кто тебя послал?! Говори, ходячий труп! Живо!
– Эге, ты полегче! – Венчик попытался высвободиться. – Я же сказал – ко мне на улице подошел незнакомый мужик…
– На улице, говоришь?.. – Шильдиков отпустил гонца, принесшего дурную весть, и рванул в комнату.
Аясов услышал, как скрипнула балконная дверь.
Воспользовавшись моментом, он достал «жучок» и пристроил его в углу дверного наличника, после чего незамедлительно покинул квартиру. Вениамин был уже на первом этаже, когда сверху вслед ему послышалась фраза, крепко приправленная матом, смысл которой сводился к тому, что ему следует навеки забыть сюда дорогу.
* * *Венчик подробно рассказал мне о своей «шахматной партии».
– Гроссмейстер! – похвалила я его.
– Да ладно, партейка-то была совсем несложной.
Что-нибудь еще от меня требуется?
– Только получить «золотую медаль», а точнее, ее бумажный эквивалент, – и я протянула бомжу несколько купюр.
Он взял их молча, всем своим видом демонстрируя тягостную необходимость принять эти презренные бумажки, дабы меня не обидеть. Вениамин не считал выполнение моих заданий работой, требующей оплаты. Он был слишком горд для того, чтобы опуститься до наемного труда. Аясов был по своей натуре не только философом, но и альтруистом.
Как знать, сохранил бы он эти качества, если бы жил в полном достатке? Очень мало кто успешно проходил испытание богатством.
– Ну, я пошел? – Венчик приоткрыл дверцу моей машины.
– Может, отвезти тебя обратно?
– Таня, ты думаешь, я не понимаю, что тебе надо сидеть здесь и слушать? Иначе зачем я «жучок» поставил? Не буду тебя отвлекать. Все, пока!
– До встречи!
Аякс ушел, а я надела наушники, настроилась на нужную волну и сразу же услышала отборную ругань, звучавшую то тише, то громче.
Похоже, Шильдиков бегал по своей квартире туда-сюда и изрыгал в ее пространства из глубин своей не слишком светлой души весь накопившийся там негатив. В его интонациях не было страха или отчаяния – в них звучала злоба, ярая и кипучая. Увы, даже столь экспрессивная реакция не могла бы служить доказательством его вины. Шура мог злиться точно так же, даже будучи не при делах.
