Берете записную книжку и заносите туда сведения о людях, которые, по вашему внутреннему ощущению, могут следить за нами. То же самое касается и стоящих на месте машин, где кто-нибудь находится. Когда я буду выходить из особняка, постарайтесь проследить, не обнаружит ли кто-то из присутствующих особое ко мне отношение. Вы понимаете, о чем я? Допустим, стоял человек, курил целых сорок минут, пока я была в особняке, а потом вдруг бросил и, когда я вышла, куда-то исчез.
– Вы можете на меня положиться, – хрипло сказал Видаль.
Затем снял шляпу и вытер платком лоб. – Только все это мне сильно не нравится.
Амалия пристально посмотрела на него и в лоб спросила:
– А вы многим говорили о том, что будете расследовать гибель Лантельм?
– Специально никому ничего я не говорил. Но упоминал, и не раз.
– Значит, наше расследование вряд ли является секретом, – усмехнулась баронесса.
Она заперла машину. Видаль, как и было условлено, отправился в кафе, а Амалия вошла в особняк, где назвала свое настоящее имя и попросила позволения поговорить с горничной Бернардиной Дюфур и шофером Буазеном.
По словам Амалии, она писала книгу о Прекрасной эпохе и среди прочего собирала материалы о деле Лантельм."
"– О, – оживилась хозяйка особняка, которая до прихода баронессы смертельно скучала, – как мило! А у меня, между прочим, хранится несколько вещей, принадлежавших Лантельм. Муж купил, когда семья на аукционе продавала ее имущество. Хотите взглянуть?
Амалия изъявила согласие, после чего ей показали часы с фарфоровой фигуркой собачки, сделанной в виде чернильницы, кресла с позолотой, три обюссоновских ковра с рисунками на мифологические сюжеты, четырехтомник избранных басен Лафонтена издания 1755 года с иллюстрациями Удри, бюро красного дерева с вставками из бронзы, статуэтку «Саламбо» работы Клезенже, столик из фиалкового дерева с украшениями в виде ракушек и несколько статуэток саксонского фарфора.
– Мой муж обожает старинную мебель и ковры, – говорила хозяйка, – а у мадемуазель Лантельм была прекрасная мебель эпохи Людовика XV и Людовика XVI.
Но дороже всего нам обошлись ковры – в 70 тысяч франков. – Мадам понизила голос: – Моя мать до сих пор считает, что Арман переплатил.
Амалия заверила ее, что прекрасное всегда будет в цене, и успокоенная хозяйка звонком вызвала горничную, чтобы та рассказала госпоже баронессе о том, что помнит о мадемуазель Лантельм.
Бернардине Дюфур было приблизительно столько же, сколько и Виктуар.
