И не в кафтанушке же, перекроенной самим на печи, идти в уездный город Пудож!
- Ничего, парень, не горюй! - ободрил отец. - Пойду сейчас к Михеичу - авось выручит, поверит в долг.
У Михеича, часто заходившего к нам в избу покурить махорку вместе с отцом, сын служил в Питере в дворниках. Михеич каждый год ездил к нему в гости и привозил из Питера в деревню на продажу старую одежду - брюки, пиджаки, фуражки с цветными околышами.
Отец взял мешок и пошел к Михеичу, а я побежал к Ивану Емельяновичу показать полученную бумагу и попрощаться.
В училище отец Виктор служил молебен по случаю начала занятий, но Иван Емельянович, увидев меня в дверях, вышел из класса.
- Знаю, знаю. Поздравляю и радуюсь за тебя, - сказал он. - Когда в путь?
- Вот только батька одежду городскую достанет, - сказал я.
- Ну тогда счастливого пути! Поддержи там, в Пудоже, честь нашего училища. И архиереям трубок больше не пририсовывай, батюшек в городе не серди! - Прощаясь, Иван Емельянович вынул из кошелька пятиалтынный: - Возьми на дорогу - шагать-то тебе ведь двести двадцать четыре версты!
Когда я вернулся, отец был уже дома.
Он высыпал из мешка на пол купленные им в долг вещи:
- Примеряй, сынок! Полтора рубля задолжал Михеичу.
Я надел поношенные, но еще хорошие брюки в полоску, ватный пиджак и фуражку с малиновым околышем, которую раньше носил, наверно, какой-нибудь важный чин - может быть, даже генерал!
Мать пощупала мою новую одежду и нашла, что все вещи добротные - пожалуй, стоят таких денег. Я и сам чувствовал, что одет богато.
Не хватало только сапог - у Михеича их не оказалось.
- Придется мне, Васенька, свои отдать, - сказала мать.
Она стянула с себя сапоги; и только я обулся, как в избу стали входить мужики, один за другим. Вернувшись с работы и узнав, что у Буйдина сын уходит учиться в город, они пришли потолковать о таком необычном для нашей деревни случае, а заодно и пожелать мне успеха. Мужики тоже пощупали мою одежду, похвалили, поинтересовались, сколько плачено, а потом, по обычаю, сели на лавку, закурили, помолчали, и беседа не спеша наладилась.
Первым, как всегда, начал вернувшийся с войны пастух Игнашка:
- Что ни говори, мужики, а грамота всему голова. Вот, примерно, в Маньчжурии…
Он давно уже все рассказал, что было в Маньчжурии, и его тут же перебили.
- Конечно, грамотному не в пример вольготнее неграмотного: хоть писарем, хоть каптенармусом могут взять! - заговорил другой вояка, Ларион.
Но слова Лариона тоже не пользовались у мужиков весом.
