Губы саднит, живот ноет после резких вторжений несдержанного великана. Чувствую себя так, будто во мне побывала целая рота солдат, а ведь он был один-единственный. Между ног до сих пор всё пульсирует, хотя должна признать, боль какая-то сладкая, томная. В последний раз я так себя чувствовала во время нашего с Михаилом медового месяца.
Эх, сколько же надежд я на него тогда возлагала! Не счесть их, надежд этих. Вот и сейчас также.
«Какие к чертям перспективы, Аля?!» — кричит на меня Михаил в моей же собственной голове.
Невольно всхлипываю. Действительно, какие у меня могут быть еще перспективы, кроме как служить ему и нашим будущим детям. И без того достаточно погуляла. Пора в стойло.
Отчего-то сразу вспоминаются сказанные когда-то в гневе слова приемного отца:
— Женщина рождена подчиняться! Не будешь слушаться, я тебя сломаю!
И ведь ломал! Еще как ломал меня и остальных сестер. Эх, как они там, родные мои…
Первый год моей жизни с Михаилом мы довольно часто созванивались с теми, кто еще остался в «Отличной».
Они думали, что мне повезло, у меня всё хорошо, я — любимица фортуны. Муж — красавец, совсем не старый и даже не грубый, словом, мужчина хоть куда. Сестры поздравляли меня с праздниками, желали счастья, спрашивали, как мой супруг. Ну не могла я им правду сказать, не могла жаловаться. Ведь я для них была воплощением надежды на то, что у них могут быть удачные браки и мужья будут их любить. А Михаил всё продолжал закручивать гайки, делать мою и без того сложную жизнь невыносимой.
В какой-то период общения с сестрами настал момент, когда в моих рассказах о семейной жизни не осталось ни слова правды.
Я не хотела врать, но ровно так же не хотела, чтобы меня жалели. Потом попросту стало стыдно признаваться, какая я лгунья, и я свела наше общение на нет.
Без них мне было очень одиноко. Я безумно скучала, до сих пор скучаю. Мы с ними со всеми были родными, хоть и не по крови. Мы друг за дружку горой стояли, прикрывали перед приемными родителями, помогали. Жаль, в браке такая поддержка невозможна.
"
"Когда такси подвозит меня к дому, я уже еле сдерживаю слезы. Молча кидаю деньги на сиденье и выбегаю на улицу. Родной подъезд встречает тишиной и темнотой. Наверное, лампочка снова перегорела. Иду к лифту, нажимаю на кнопку, но ничего не происходит.
— Чтоб ты весь проржавел, сволота! — пищу я, стуча по дверцам кабинки.
Кажется, снова сломался. Делать нечего, поднимаюсь на седьмой этаж пешком.
Пока бреду до квартиры, слезы вовсю катятся по щекам.
