По коже проходится холодок и только закалённая сила воли помогает мне устоять на месте.
— Можно просто Ива, — моей внимание привлекает большая магнитная доска на стойке с колёсиками, стоящая в самом углу просторного кабинета. — Можно? — киваю на неё.
— Это материалы расследования, — разговаривают со мной как с маленькой.
— Я в курсе, спасибо, — медленно прохожу мимо них к доске.
Чувствую на себе внимательные, сканирующие взгляды. Дернув плечом, пытаюсь скинуть их с себя, и сосредотачиваюсь на схеме. Её и нет как таковой.
Несколько ужасных, трагичных фотографий, от которых сердце болезненно сжимается и в желудке начинается настоящая война.
До тошноты все внутри стягивается тугими узлами. Будь там просто труп, но там… Ребенок, черт бы их побрал! Видеть растерзанную, бледную малышку физически больно.
Зажимаю рот ладонью. Дышу…
Надо абстрагироваться от эмоций. Взять себя в руки. Эти же, стоящие за спиной, сожрут, если показать им хоть каплю слабости. И я вхожу в рабочий режим, рассматривая представленные на доске материалы будто немного со стороны.
У оперов еще ничего нет по этому делу. Возле ряда фотографий с места происшествия нарисован большой овал, в котором черным маркером небрежно написано: «Педофил», а рядом стоит большой вопросительный знак.
— Не надо девочкам на такое смотреть, — неожиданно раздается у меня над ухом.
Рефлексы срабатывают мгновенно. Разворачиваюсь, хватаю мужчину за плечо, резким рывком наклоняю на себя, бью коленом в живот, выбивая воздух из лёгких.
И пока он хрипит и кашляет от неожиданного отпора, делаю подсечку, разворачивая его и через болевой захват роняя лицом в пол.
Встав на одно колено, второй ногой упираюсь с другой стороны от Егора, зафиксировав и себя в устойчивом положении, и его. Дернется, будет очень неприятный и долго заживающий перелом.
В кабинете слышно только его и мое дыхание. Остальные опера смотрят на меня неприлично приоткрыв рты. Шаман закрывает его первым, клацнув зубами и приподняв брови от удивления. Двухметровый Дэн отставляет кружку на стол и этот звук тоже кажется слишком громким.
— Божечки-кошечки… — выдает он.
В помещении становится еще тише. Лежащий подо мной Егор даже сопеть перестает. Да и я задержала дыхание, пытаясь переварить услышанное. Все взгляды переключаются на Дениса.
— Да твою мать! Настя! — здоровяк с досадой ударяет кулаком по своему бедру.
Это становится спусковым крючком для волны громкого смеха, взорвавшего наконец эту давящую тишину.
