Поэтому, когда я по-настоящему заболел, мне никто не поверил и пришлось торчать в школе до конца уроков с температурой.
Из школы меня забрала бабушка, потому что как раз в тот день мама была на работе. Бабушка отправила меня в постель и поставила у кровати огромную стеклянную банку с клюквенным морсом.
– Надо пить и писать, – безапелляционно заявила она.
– Но я не хочу пить.
– Никаких «не хочу».
Морс оказался очень кислым, поэтому, сделав глоток, я тут же выплюнул его обратно.
– Какая гадость.
– Так нельзя говорить про еду, – обиделась бабушка.
– Давай посмотрим старые фотографии? – предложил я.
– Прекрасная мысль, – обрадовалась бабушка. – Заодно померим температуру.
Она достала из картонного футляра старый градусник и начала трясти им с такой силой, как будто хотела, чтобы из него высыпались все цифры.
– Бабушка, но ведь есть цифровые термометры. Его нужно просто ко лбу поднести – он сразу запищит и покажет температуру.
– Не верю я этим новым приспособлениям, – бабушка сунула градусник мне под мышку.
– Ну что, посмотрим альбом?
– Возьми заодно те, которые стоят за стеклом.
Бабушка достала толстый серый альбом и вытащила из-за стекла фотографии. Альбом начинался с настоящих древностей. На фотографиях застыли черно-белая дама в огромной шляпе, семья с десятью детьми, маленький мальчик на стуле.
– Они все умерли? – спросил я.
– Да, Морковкин, – вздохнула бабушка. – Это мой дедушка, – показала она на мальчика на стуле. – Петр Федорович, царствие ему небесное. Расстрелян в тридцать восьмом году.
– На войне?
– Нет, Морковкин. Война началась в сорок первом. А деда расстреляли как врага народа в тридцать восьмом. Потому что он был из дворянской семьи, а его брат воевал на стороне белых во время Гражданской войны.
– Я ничего не понял.
– Если коротко, то сначала в России правил царь. Потом случилась революция: царя заставили оставить трон. Началась война: красные были за революцию, а белые – за царя. Но красные выиграли, белые в основном бежали за границу.
А еще через какое-то время советская власть стала преследовать всех, кто казался ей опасен. И не просто преследовать, а убивать. Вот и Петр Федорович… – бабушка тяжело вздохнула и вытерла глаза."
"Я погладил ее по руке и вытащил из стопки бабушкину фотографию с зеркалом за спиной.
– Ты тут совсем молодая.
– Да, это восьмидесятый год. Во время Олимпиады.
– А кто тебя сфотографировал? – спросил я как ни в чем не бывало.
– Не помню уже. Давно это было, Морковкин.
