Оля, пользуясь случаем, изложила Николаю практически все, что думала о нем и его мыслительных способностях.
— Я-то откуда знал? — слабо отбрехивался он, но та продолжала потрошение:
— Вот заметь: когда не надо, из тебя ж слова не вытянешь, тут же из тебя, как из мешка дырявого, сыпется. Мог бы сообразить!
— Ну ишак, ишак, каюсь! Я ж тоже… вон, губы раскатал напроситься к нему вольнонаемным.
— Ты? — переспросила Оля. — Как же…
Она не закончила, потому что все-таки была добрым человеком и понимала, когда врачевание превращается в пытку.
— Ну как-как, — горестно шваркая веником, повторил Николай, — вот Яшку с Андрюхой приютил, дезертиров подрасстрельных тоже как-то того, оформлял, что ж, может, и меня бы пристроил. Если он с командованием части в друзьях, жалко ему, что ли. Да теперь что уж…
Ужасно искренне у него получилось каяться, и Олино сердце растаяло.
— Что так уж убиваться, — проворчала она, — во-первых, он, может, и забудет, во-вторых, что ж такого, сморозил глупость.
Она старательно орудовала веником, не менее старательно отворачиваясь от Колькиного искательного взгляда.
И, наконец, не выдержала:
— Ладно, ладно. Может, мама словечко замолвит, они ж общаются постоянно! К тому же она руководство его, как-никак."
"Разумеется, Колька ничего не ответил и даже до потолка не подпрыгнул, но такой щенячий восторг проявился на его вечно хмурой физиономии, что Оля недовольно отвернулась.
— Ложно понимаемое товарищество и круговая порука, — пробормотала она, — а ну и пусть!
Глава 15
Акимов вот уже который день ощущал себя просто заново родившимся.
Отличная полковничья, она же конская, растирка. Плечо не дергало, можно было спать мирно до утра, не просыпаясь среди ночи в холодном поту и полном осознании того, что враги руку тебе отпиливают. Пальцы не немели, как параличные, что особенно хорошо.
Когда заметки делаешь, еще куда ни шло: старый добрый карандаш, что бы ни случилось, чернилами плеваться не будет. Если ж пишешь набело или официальный какой документ составляешь, то до смешного доходит: пишешь себе, пишешь — и перо выпадает.
Сам, как порося, и все вокруг в брызгах. Испачканные граждане роптали. Бессердечный Остапчук успокаивал:
— Да и пес с ними. Ты ж не из хулиганства, а по ранению, полученному на службе. Ради них же, чистюль.
Виду он не показывал, не баба, но акимовскому исцелению он радовался, как никто другой. Устал чертовски сержант, ведь на него все навалилось, текучка, да и посиди-ка на приеме без смены.
