«Вот тебе и круговая порука, на тебе и заговор молчания, — весело отметила Оля, — вот как это делается, чего ж далеко ходить? Вопрос в другом: кто по итогам-то осудит спасителя, отца родного, избавившего кого от заслуженного расстрела, кого от такого же рода тюрьмы? И голода. Я — сразу нет. А уж они и тем более!»
Она, вздохнув, поторопила:
— Раз никому, то что болтать? Давайте уже вешать писателей, а потому еще и выставку надо закончить, эти щиты приспособить.
— Это чего у вас? Ух ты, электрическая сверлилка!
— Ага, знатная штука, — с удовольствием протянул Анчутка, запуская мотор, давая возможность полюбоваться и послушать мощное рычание, — а, какова? Пять тысяч оборотов.
— Во! — Колька показал большой палец.
Разметили фронт работ, приступили по методу бригадного подряда: один сверлит, второй забивает, третий осуществляет общее руководство — и, так и быть, подает портреты. Последним оказался Пельмень, который не без уважения рассматривал порядком подзабытые персоны и, если узнавал — портреты были не подписаны, — радовался, как старым приятелям.
— Вот это дедушка Крылов? — уточнил он, с почтением сдувая пыль с мясистого лица. — Про стрекозу и муравья?
Оля, которая корпела над фельетоном, одновременно журящим самолюбование и восхваляющим трудовые подвиги подопечных, нетерпеливо поддакнула:
— Он, он.
— А это, с шарфом — Пушкин.
— Это не шарф, а покрывало, плед. Андрей, не отвлекай, ладно? И так грохот стоит.
Пельмень переключился на других специалистов:
— Коль, а это что за нарядненький господинчик? — он без особого почтения ткнул в большеглазого, тонкоусого, в кокетливо расстегнутом красном ментике.
— Ну ты тундра! — возмутился Анчутка с табуретки. — Лермонтова не узнал?
— Ишь, херувимчик, — пробормотал Андрюха, — не, я читал, но думал, он какой-то не такой… смазливенький.
— Его приятель писал, — сообщила Оля, усмехнувшись, — что ж, из личной симпатии другу не польстит?
— Бывает, — согласился Пельмень.
Последовали Гоголь, в отличие от иных прочих написанный не на фоне пыльной тряпки, а загадочного неба, длинноволосый, с какой-то блестящей цепочкой. Островский — «Еще бы в пижаме нарисовали, — подумал Андрюха, — все-таки для истории, мог бы и костюм надеть, да и бороду бы расчесать». Достоевский, землистый, с застывшим взглядом, жуткими руками, на которых пальцев раз в сто больше, нежели у обычного человека.
