«Победа», взревев, взлетела на подъем, лихо вкатилась на рельсы.
И заглохла, брюхом на путях.
Яковлев повернул ключ один раз, второй. Машина не заводилась.
— Пошли, умник, ручку крутанешь, — решил он, шаря по карманам. — Не вздумай бежать, голову отстрелю. Куда ж ключ запропал, мать его?
Сперва он ощупывал карманы, потом подобрал полы, проверяя подкладку, осознав, что повсюду одинаково пусто, выдал длинную матерную тираду.
— Вылазь через мою дверь, ключи найти не могу.
Кузнецов, который сидел, откинув голову, вальяжно надвинул фуражку на нос:
— Голова раненая, кружится.
— Сам вылезай, через свою.
Тот отозвался, издевательски-благодушно:
— Ох. Не могу, товарищ Яковлев. У меня головокружения и девочки кровавые в глазах.
Рельсы вибрировали все сильнее, прогудел в молоке тумана паровоз.
— Лезь за мной, — приказал Яковлев все еще спокойно, но губы у него уже заметно подрагивали.
Кузнецов, поглаживая свободной рукой полированную хромированную ручку, заметил:
— А вы трус, Владимир Викторович.
— Максим, брось ломаться.
В свою дверь лезь.
— Зачем? Если поезд с вашей стороны, то вас всмятку сомнет, а я еще и уцелею, если по касательной.
Яковлев, матерясь, выхватил наган, прицелился ему голову:
— Лезь, говорю, падла, тыкву разнесу!
— Нравится мне это, — признался тот, — как будто выстрел все решит. Да во мне восемьдесят с копейками, мертвого ты с места меня не сдвинешь.
Яковлев, не слушая, исступленно барабанил по клаксону, откликаясь, все ближе ревел паровоз.
— Зря стараешься, — хладнокровно произнес Кузнецов, — нет тут дежурного.
Пустая сторожка.
Машинист не мог их видеть, но на всякий случай подавал сигнал убираться с дороги. Дрожь рельсов передавалась на корпус машины, она вибрировала все сильнее.
Яковлев, выругавшись, выстрелил.
Глава 23
На часах было уже далеко за полночь, но в окне начальника отделения до сих пор горел свет. Наплевав на предписания врачей, Сорокин с волнением сердечным который час читал и перечитывал документы из серой папки с литерой «К.», в особенности один, полученный с нарочным уже ближе к прошлому вечеру.
Эта бумага поразила, оглушила, сбила с толку окончательно, но содержание ее было невероятным и невозможным.
От тщетных попыток понять, что происходит и что все это значит, Николай Николаевич вдруг осознал: мозги пухнут, и это не фигура речи. Несчастное серое вещество, перенасыщенное разнообразной информацией, уже осязаемо давило изнутри, между тем как он, опытный сыщик, пребывал во вполне осознанном тупике.
