Было ли испытание, которого сегодня удалось избежать?
Звонил вежливый товарищ, невнятно представился, отчетливо прозвучало лишь самое страшное: «МУР». И сердце ухнуло в пятки так, как никогда в жизни не бывало. Никогда! Погиб муж, завывали бомбы, голодали, папа скончался — не было ничего подобного.
А ведь всего-навсего товарищ звонил уточнить причину, по которой были уволены ранее трудоустроенные по оргнабору задержанные Шкулев и Вакуленко…
— Задержанные? — переспросила она, сбитая с толку. — За что?
— За разбойное нападение на товарища Ванина, на почве личной неприязни.
Все внутренности обдало ледяной волной. «Пронесло, — завозилась навозным червем противная мыслишка, — не про меня речь, стало быть, все хорошо, поживем…»
Как хорошо, тихо дома. Оля, наверное, в своей библиотеке копошится, ей и горя мало.
Вера Вячеславовна блаженствовала, закрыв глаза и откинув голову, как вдруг под окнами послышался шум мотора. Скрип тормозов, хлопнула дверь.
Надо бы встать, посмотреть, кто там на ночь глядя приехал, но ноги как будто отнялись.
Потом слух, невероятно, по-звериному обострившийся, уловил звонок, шаги в коридоре.
Стук. Отчетливый, уверенный, какой-то чужой.
И снова сердце, остановившись, ухнуло в пятки. Замирающим, чужим голосом Вера Вячеславовна спросила:
— Кто там?
— Кузнецов, — отозвались из-за двери.
Максим Максимович вошел, вежливо пожелал доброго вечера, галантно помог снять пальто, — она так и не удосужилась за своими переживаниями, — попросил разрешения пристроить на вешалку и свой серый плащ.
На сей раз он был в форме, без погон, но с красной звездой на груди, выглядел и говорил, как обычно.
Вера Вячеславовна предложила присесть и чаю.
— С удовольствием, — согласился гость, выставляя на стол жестянку английского печенья.
Некоторое время чаевничали молча. Как будто и не было никакого разговора, было тихо, мирно и от его присутствия и молчания — до ужаса спокойно. Вера Вячеславовна как раз по-детски наслаждалась таящим во рту печеньем, когда Кузнецов наконец заговорил:
— Постараюсь быть кратким, хотя это будет непросто.
Печенька тотчас стала безвкусной, более того, липла к нёбу, захотелось ее выплюнуть, но было неловко. Пришлось, давясь, проглотить и запить вмиг опротивевшим чаем.
— Прошу вас, — севшим голосом пригласила она.
— Ваш отказ сотрудничать с седьмым увээр…
— Окончательный.
— И связан он?
Говорил-то он тихонько, вежливо, но жглись эти спокойные темные глаза — страсть. Вера отвернулась.
