Сорокин очнулся:
— Это что еще за новости? Почему вдруг, все ж на мази.
— В чем дело — не говорит, — пояснил Николай, хмуря брови, точно собирая разбегающиеся мысли, — и вот я думаю, как бы не вышло чего.
— Чего ж может выйти? — делано-добродушно спросил Сорокин.
— Не знаю. А вот Кузнецов сам говорил, что лично трусов и мародеров расстреливал.
— Когда это?
— В сорок пятом, в Германии.
Сорокин перекинул несколько страниц: да, есть такое, самосудные расстрелы, вот объяснение Кузнецова. «…в декабре 1944 года под Берлином лично расстрелял шофера Михайлова за трусость и паникерство».
Оправдался же, по мнению Николая Николаевича, блестяще, ведь приказ Ставки от августа сорок второго, предписывающий на месте пускать в расход трусов и паникеров, не отменен. Так что все гладко.
— И что же? Это ж мародеры, трусы…
Колька буркнул:
— Так это он лично решил, что они трусы и мародеры, не суд… а если и мародерства не было, и трусости? Кто знает?
— Вот же оправдательные документы, — ответил Сорокин, хлопнув по бумагам.
Но Колька, покрасневший, сердитый, не отступал:
— Задним числом написать много что можно того, бумажкой прикрыть.
Капитан отрезал:
— Довольно. Вот что, тезка. Я мысль твою понял, можешь быть уверен. Уверенности никакой не испытываю, и оснований для активности нет.
— И что же, ждать, пока что-то стрясется?
— Снова спрашиваю: с чего ты взял, что должно что-то стрястись? Директор на своем месте вправе решать, с кем иметь дела, с кем не иметь. Товарищ Кузнецов — здравомыслящий человек, опытный снабженец, не станет же обижаться оттого, что руководство не одобрило его исполнителей или работы отложили…
Николай Николаевич продолжал, изображая благодушие, гнать гладкие, верные слова, одно за другим, а сам примечал.
Он-то видел, что Колька Пожарский в своих лучших традициях что-то замалчивает, и знал, отлично изучив его характер: главное — это вывести его из себя, сделать так, чтобы вскипел этот дурачок, — и тогда из-под взлетевшей крышечки обязательно вырвется нечто важное.
Расчет оправдался полностью.
Колька покраснел и забулькал, что твой чайник на огне:
— Это что же, обождем? Когда баба пропадет бесследно или упырь какой глотку ей перервет — тогда и будем чесаться, так, что ли?
Помолчав для порядка, капитан признал:
— Насчет упырей с глотками захватывающе, образно. Книжку какую зачел или у нас где стряслось? Хотелось бы подробностей.
Колька запнулся, но было поздно. Теперь глупо отнекиваться, сам же пришел, никто на аркане не тянул.
