Слушая эту любовную лирику, кто-то в толпе всхлипнул, кто-то высморкался иль закашлялся, люди завздыхали: «Поди ж ты, оборотни, а как любить умеют!»
– Но не пришло еще время нам обращаться в тлен! Дориман! Спаси нас, яви свою силу! – завопил мужчина.
– К тебе чада твои взывают! – поддержала его жена, возводя к небу сияющие глаза. – Не о милости, но о справедливости молим!
В небе что-то оглушительно грохнуло, словно взорвалась разом сотня петард, развернулась огромная радуга, пронесся сумасшедший ветер, пахнущий грозовой свежестью, морской солью и лесными травами.
Он затушил разом огонь в чаше и факелы в руках жрецов, вырвал из их рук оружие и бросил наземь, разметав самих служителей, словно листья. На самой большой куче дров, припасенной для последнего костра оборотней, в ослепительно-радужном ореоле явился ОН – бритоголовый высоченный лысый полуголый мужчина с огромными черными бровями, прекрасно знакомыми каждому, кто хоть раз заглядывал в храм. Сурово насупившись, он обвел пронизывающим черным взглядом замершую, забывшую, как дышать, трепещущую от явленного чуда толпу.
«Эффектен Гал, ничего не скажешь», – довольно решила Элька, от всей души наслаждаясь спектаклем.
– Хвала Дориману! – первым, опомнившись, звонко воскликнул юный король, вскакивая с кресла и простирая руки к божеству.
– Славься, Великий! – в унисон с королем возопил Форо.
Толпа выдохнула забытый воздух, набрала его в легкие по новой и тоже закричала. Каким-то чудом в этом гаме все расслышали тихий радостный возглас приговоренной Карин:
– Ты пришел, Великий!
– Вы звали, чада, я пришел, как и было обещано, – разомкнул уста хмурый Дориман, неожиданно тепло улыбнулся и добавил уже в полной тишине: – Летите, возлюбленные дети мои, отныне вы свободны!
По взмаху его руки с рук Поля и Карин спали оковы, убогие одежды преобразились в по-эльфийски легкие, переливающиеся синим и зеленым одеяния, потом сами фигуры обреченных воспарили над толпой и трансформировались в гибкие и грациозные драконьи тела.
С ликующим кличем взмыла ввысь пара драконов сапфирового и изумрудного цвета. Проследив за их танцем любящим взглядом, бог снова взглянул на толпу, и лик его мгновенно посуровел, став строгим и скорбным:"
"– Дети мои, безнадежно заплутавшие, потерявшие память о своей истинной сути и назначении дети! Вы, не ведая, что творите, травите друг друга злобой, страхом и прячетесь от жизни за серыми стенами и молитвами в убогих склепах, что именуете моими храмами.
