Дорога белела в темноте; кругом было тихо. Летняя ночь казалась беззвучной. Они тоже молчали.
– Еще и сейчас жарко, правда? – спросил Филип.
– Погода удивительная для этого времени года.
Но молчание их не стесняло. Им было приятно идти рядом, и слова казались лишними. Вдруг у мостков через живую изгородь послышался тихий шепот и в темноте показались очертания двух фигур. Они близко прижались друг к другу и замерли, когда Филип и Салли проходили мимо.
– Интересно, кто это? – сказала Салли.
– Им, видно, неплохо, а?
– Они, наверно, и нас приняли за влюбленных.
Впереди показался свет в окне, и они вошли в маленькую лавчонку. Лампа на мгновение их ослепила.
– Поздновато, – сказала миссис Блэк. – Я уж совсем собралась закрывать.
– Она взглянула на часы. – Скоро девять.
Салли спросила полфунта чаю (миссис Ательни никак не могла решиться купить больше полфунта сразу), и они снова вышли на дорогу. Время от времени в тишине слышался короткий, резкий звук, издаваемый каким-нибудь животным, но от этого ночное безмолвие казалось еще более глубоким.
– Если постоять совсем тихо, можно, наверно, услышать море, – сказала Салли.
Они напрягли слух и вообразили, что до них доносится далекий плеск волн, набегающих на гальку. Когда они проходили мимо той же изгороди, влюбленные были еще там, но уже больше не разговаривали; они сидели обнявшись, и его губы были прижаты к ее губам.
– Эти времени не теряют, – сказала Салли.
Они завернули за угол; в лицо им ударил порыв теплого ветра. Земля отдавала ночи свою прохладу.
В трепетной тьме было что-то таинственное, неведомое, словно подстерегавшее вас; безмолвие вдруг наполнилось каким-то глубоким смыслом. У Филипа было чудно на сердце, оно было полно до краев, таяло в груди (эти истертые фразы как нельзя более точно выражали его странные ощущения), он почувствовал себя счастливым, взволнованным, нетерпеливым. В памяти его возникли звучные слова, которые шептали друг другу Джессика и Лоренцо[119], подхватывая запев: «В такую ночь»; сквозь затейливую шутку ослепительно сверкала владеющая ими страсть.
Он не понимал, чем дышит эта ночь, от чего все его чувства так обострены; ему чудилось, что весь он – душа, которая впитывает звуки, запахи и вкус земли. Он еще никогда так утонченно не воспринимал красоту. Он боялся, что Салли заговорит и нарушит очарование, но она не произносила ни слова, и ему захотелось услышать звук ее голоса – глубокие, грудные ноты, казалось, были голосом самой деревенской ночи.
