Филип обрадовался, потому что, проснувшись, старик становился чуть больше похож на человека. Филип ужаснулся той мысли, которая только что его преследовала: ведь он замышлял убийство; интересно, бывают ли подобные намерения у других или это он один – такой выродок? Если бы дошло до дела, он бы, наверно, дрогнул, но навязчивая мысль твердила ему: если ты не решаешься, то разве только из страха. Дядя вдруг спросил:
– Ты ведь не ждешь моей смерти, а, Филип?
Филип почувствовал, как застучало у него сердце.
– Молодец. Мне было бы обидно, если бы ты хотел, чтобы я поскорее умер.
Когда я скончаюсь, ты получишь немножко денег, но не надо, чтобы ты этого ждал с нетерпением. Деньги тогда не пойдут тебе впрок.
Говорил он тихо, и в голосе его была странная тревога. Филипа словно резануло по сердцу. Какое прозрение открыло старику темные желания, томившие душу племянника?
– Надеюсь, ты проживешь еще лет двадцать, – сказал Филип.
– Ну, на это мне рассчитывать нечего, но, если я поберегу себя, может статься, что и протяну еще годика три-четыре.
Он помолчал, и Филип не нашелся, что ответить. Потом, словно продолжая ту же мысль, старик заговорил снова:
– Каждый человек имеет право жить столько, сколько сможет.
Филипу захотелось его отвлечь.
– Кстати, ты что-нибудь знаешь о судьбе мисс Уилкинсон?
– Да, я в этом году получил от нее письмо. Она вышла замуж.
– Да ну?
– За вдовца. И, кажется, довольно состоятельного.
Глава 111"
"На следующий день Филип снова начал работать, а перемены, которых он ждал, все не наступали.
Недели текли и складывались в месяцы. Зима миновала, и на деревьях в парках распустились почки, а потом и листья. Филипа охватило страшное уныние. Время влачилось очень медленно, но все же оно шло, а с ним уходила и молодость; скоро она пройдет совсем, а он так ничего и не успел в жизни. Теперь, когда Филип был уверен, что скоро бросит работу, она казалась ему еще более бесцельной. Он набил себе руку и, хотя творческого дара у него не было, научился ловко приспосабливать французские моды к вкусам английского потребителя.
Иногда ему даже нравились собственные замыслы, но их всегда калечили портные. Его самого забавляло, что он испытывает острое огорчение, видя, как уродуют его модели. Но действовать ему приходилось с опаской. Стоило предложить что-нибудь оригинальное – и мистер Сэмпсон сразу же это отвергал: их покупатели не любили ничего outre[115], фирма обслуживала людей почтенных, и, приобретя такую клиентуру, нельзя было с нею шутить.
