Доктор Флеминг пригласил их для этой встречи на обед. Новому директору было уже года тридцать два, он был высок и худощав, но сохранил все тот же диковатый и растрепанный вид, который они помнили с его мальчишеских лет. Одевался он небрежно, костюм был дурно сшит и изрядно поношен. Волосы были по-прежнему черные и длинные, но расчесывать он их, по-видимому, так и не научился; при каждом движении они падали ему на лоб, и он привычным жестом отбрасывал их назад. Рот был закрыт черными усами, лицо заросло бородой до самых скул.
Беседовал он с учителями совершенно свободно, словно расстался с ними каких-нибудь две недели назад; казалось, он был в восторге, что видит их снова. Он явно не чувствовал неловкости положения и не видел ничего странного в том, что его называют мистером Перкинсом.
Прощаясь, один из учителей заметил из вежливости, что у Перкинса еще много времени до отхода поезда."
"– Я хочу побродить по городу и взглянуть на лавку, – весело ответил тот.
Наступило замешательство. Учителя подивились его бестактности, в довершение доктор Флеминг не расслышал его слов.
Миссис Флеминг пришлось крикнуть ему в самое ухо:
– Он хочет побродить по городу и поглядеть на отцовскую лавку.
Один лишь Том Перкинс не чувствовал унижения, которое испытывало все общество. Он спросил миссис Флеминг:
– Вы, случайно, не знаете, кому она сейчас принадлежит?
Она чуть было не лишилась языка. Ее охватила ярость.
– Там все еще торгуют полотном, – резко сказала она. – Хозяина зовут Гров. Мы там больше не покупаем.
– Любопытно, позволит ли он мне походить по дому.
– Наверно, позволит, если вы ему скажете, кто вы такой.
Только вечером после ужина в учительской заговорили о том, что занимало всех. Зануда спросил:
– Ну, что вы думаете о нашем новом начальстве?
Они вспомнили разговор за обедом. Вряд ли назовешь его беседой – скорее, это был монолог. Перкинс говорил, не умолкая, очень быстро, речь его лилась плавным потоком, а голос был глубоким и звучным. Смеялся он странным коротким смешком, показывая ослепительно белые зубы.
Им с трудом удавалось следить за ходом его речи, мысли его перескакивали с одного предмета на другой, и связь между ними часто от них ускользала. Он говорил о педагогике, и в этом еще не было ничего удивительного, но его волновали модные немецкие теории, о которых они никогда и не слышали, да и слышать не хотели! Он говорил об античности, коснулся и археологии; мистер Перкинс побывал в Греции – однажды он провел на раскопках целую зиму.
