– Послушайте, вы, кажется, откладываете из-за меня вашу вечеринку? – спросил он.
– Да вовсе не из-за вас. Мне надо подучить кое-что по хирургии.
– Не надо откладывать вечеринку. Ничего со мной не сделается. Вы обо мне не беспокойтесь.
– Ладно, ладно.
Филипу стало хуже. К ночи он начал бредить. Очнувшись под утро от беспокойного сна, он увидел, как Гриффитс встал с кресла, опустился на колени и рукой подкладывает в огонь уголь. Он был в халате, надетом Поверх пижамы.
– Что вы здесь делаете? – спросил Филип.
– Я вас разбудил? А ведь старался протопить камин как можно тише.
– Почему вы не спите? Который час?
– Около пяти Решил возле вас подежурить. Перенес сюда кресло, побоялся лечь на матраце: вы бы меня и пушками не разбудили, если бы вам что-нибудь понадобилось.
– Зря вы так обо мне хлопочете, – простонал Филип. – А что, если вы заразитесь?
– Тогда вы поухаживаете за мной, старина, – сказал Гриффитс, заливаясь смехом.
Утром Гриффитс поднял штору. После ночного дежурства он выглядел бледным и утомленным, но настроение у него было отличное.
– Теперь я вас умою, – весело сказал он Филипу.
– Я могу умыться сам, – сказал сконфуженный Филип.
– Чепуха. Если бы вы лежали в больнице, вас умывала бы сиделка, а чем я хуже сиделки?
Филип был слишком слаб, чтобы сопротивляться, – он позволил Гриффитсу обтереть ему лицо, руки, ноги, грудь и спину. Тот делал это с милой заботливостью, не переставая добродушно болтать; потом он переменил ему простыню – совсем как это делают в больнице, – взбил подушку и поправил одеяло.
– Видела бы меня сейчас сестра Артур! – сказал он. – Вот бы ахнула… Дикон придет проведать вас утром.
– Не понимаю, отчего вы со мной так возитесь, – сказал Филип.
– Для меня это хорошая практика. Так интересно иметь своего пациента.
Гриффитс подал ему завтрак, а потом пошел одеться и поесть. Около десяти часов он вернулся с гроздью винограда и букетиком цветов.
– Вы необычайно добры, – сказал ему Филип.
Он провалялся в постели пять дней.
Нора и Гриффитс ухаживали за ним поочередно.
Хотя Гриффитс был ровесником Филипа, он усвоил по отношению к нему шутливый отеческий тон. Он был заботлив, ласков и умел ободрить больного; но самым большим его достоинством было здоровье, которым, казалось, он наделял каждого, кто с ним соприкасался. Филип не помнил материнской ласки, и у него не было сестер, его никто не баловал в детстве, поэтому его особенно трогала женственная мягкость этого большого и сильного парня. Он стал поправляться.
