– Усердная обезьяна, – пробормотал Клаттон.
Он снова повернулся к холсту Лоусона. Филип покраснел, но смолчал.
– Ну, как по-вашему? – не выдержал Лоусон.
– Хорошая лепка лица, – сказал Клаттон. – И, по-моему, очень хорош рисунок.
– Как вы думаете, пропорции правильные?
– Вполне.
Лоусон радостно заулыбался. Он встряхнулся, как вымокший под дождем пес.
– Знаете, мне ужасно приятно, что вещь вам нравится.
– Она мне не нравится. Я считаю, что она никому не нужна.
"
"Лицо Лоусона вытянулось, и он с изумлением воззрился на Клаттона, не понимая, что тот хочет сказать. Клаттон не умел выражать своих мыслей, говорил он будто через силу. То, что он наконец произнес, было сказано путано, сбивчиво, многословно, но Филип знал заповедь, которая легла в основу его бессвязной речи. Клаттон, который никогда ничего не читал, услышал ее как-то от Кроншоу, и, хотя она сперва и не произвела на него большого впечатления, слова ее запали ему в память, а потом показались собственным открытием: хороший художник должен рисовать два объекта сразу
– человека и его душевное устремление.
Импрессионистов поглощали другие задачи: они великолепно изображали человека, но их так же мало, как и английских портретистов XVIII века, занимало, к чему стремится человеческая душа.
– Но, когда вы пытаетесь это передать, вы впадаете в литературщину, – возразил Лоусон. – Эх, если бы я умел писать человека, как это делает Мане! И ну их тогда к черту, все ваши душевные устремления!
– Да, если бы вы могли переплюнуть Мане в том, чем он силен, но вам до него далеко.
Нельзя жить позавчерашним днем, почва там уже истощена. Надо вернуться к прошлому. Вот когда я увидел Эль Греко, я понял, что портрет может дать больше, чем мы думали.
– Но это означает возврат к Рескину! – закричал Лоусон.
– Нет… Понимаете, Рескина занимала мораль; мне же в высокой степени наплевать на мораль – ни дидактика, ни этика, ни все прочее не имеют отношения к искусству; важны страсть, чувство.
Величайшие портретисты – Рембрандт и Эль Греко – изображали одновременно и самого человека и устремление его души; только второсортные живописцы писали одного человека. Ландыш прелестен, даже если бы он не пах, но он еще прекраснее оттого, что у него есть аромат.
