Мотоцикл, разбрызгивая грязь, умчался, а полицаи, убедившись, что старик и женщина мертвы, принялись торопливо разбирать вещи в тележке.
В основном там было заношенное тряпье, но отыскалось и что-то приличное: овчинная безрукавка, расшитая цветными нитями, и почти новая теплая свитка, принадлежавшая, видимо, старику. Полицаи немного поспорили из-за вещей, затем бросили жребий и забрали, кому что причиталось.
Уходя, они услышали звук, похожий на щенячий визг. Это плакал младший подросток, а брат зажимал ему рот и уговаривал:
– Молчи, Сашко! Матери уже не поможешь, а нас убьют.
Полицаи на всякий случай пальнули из винтовок и направились дальше.
В селе уже поджигали дома, а жителей выгоняли на дорогу. Они несли узлы с одеждой, посудой, гнали домашнюю скотину. Кто-то бросился бежать, застучали выстрелы.
Испуганные крики, гомон толпы, стрельба помешали немцам и полицаям увидеть вынырнувшие из-за поворота бронетранспортер и три самоходки с десантом на броне. Они шли на полном ходу, приближаясь к селу.
Первым опомнился экипаж бронетранспортера «ганомаг», вооруженный крупнокалиберным и обычным пулеметами. Он занимал хорошую позицию, но его пулеметы были бесполезны против самоходных установок.
Оставалась надежда лишь на «сорокапятку», возле которой суетились полицаи-артиллеристы. Скорострельная пушка, доставшаяся немцам в качестве трофея еще летом сорок первого года, была способна пробить лобовую броню легких самоходок за полкилометра и выпустить десяток прицельных снарядов в минуту."
"Но любое оружие эффективно в руках смелых людей.
Полицаи из охранного батальона таковыми не были. Они неплохо существовали эти годы. Некоторые сумели хорошо разжиться за счет людей, угнанных в концлагеря или расстрелянных.
Стычки с партизанами иногда уносили чьи-то жизни, но все это являлось мелочью по сравнению с неумолимо приближающимися советскими войсками. В некоторых городах карателей и полицаев уже судили за военные преступления и публично вешали на площадях. Других расстреливали или отправляли на Север, откуда не было возврата.
Бывший старший лейтенант Красной армии, а теперь командир расчета 45-миллиметровой пушки перешел к немцам осенью сорок первого года.
– Иди к нам, – позвал его полицай из лагерной охраны. – Или за москалей хочешь от голода в лагере загнуться?
Загибаться от голода и наступивших холодов тридцатилетний старший лейтенант не хотел. Сначала служил в лагере, затем в волостной полиции, а потом был направлен в охранный батальон.
