Что ж, Илья Разумовский, вот он, твой настоящий экзамен.
Я снова подошел к кровати. Взял ее тонкое, холодное запястье, проверяя пульс, и одновременно с этим положил вторую руку ей на лоб.
— Ну что ж, Фырк, тебя здесь нет, так что придется работать без подсказок, — мысленно обратился я к своему отсутствующему фамильяру. — Сейчас мы посмотрим, что тут у нас на самом деле…
Я закрыл глаза, активируя свой «Сонар», и погрузился в ее состояние. Я ожидал, что мой дар подтвердит тишину и пустоту мертвого мозга.
Но то, что я увидел, заставило меня содрогнуться.
Ее мозг был не тихим. Он шумел. Это было похоже на помехи в радиоэфире, на хаотичный, злой белый шум, который заполнял все ее сознание. Я видел не гармоничную работу нейронов, а настоящую бурю, вихрь неупорядоченной, агрессивной энергии. Мозг был не мертв, он кричал.
Вот оно! Моя первая, самая логичная гипотеза: это не выгорание. Это сильнейший, непрекращающийся эпилептический статус судорожного типа.
Мозг буквально горит в беспрерывных припадках, которые не проявляются внешне. Это и объясняет кому. Отлично. Теперь нужно это подтвердить.
Я оглядел палату. Как я и надеялся, в углу стоял портативный электроэнцефалограф. То, что нужно. Я быстро подкатил его к кровати, достал шапочку с электродами и аккуратно натянул ей на голову. Подключил провода, запустил программу.
И уставился на экран, не веря своим глазам.
Линия не была идеально прямой, как при смерти мозга, но она была близка к этому — глубоко подавленная, почти отсутствующая активность.
Картина, типичная для необратимого вегетативного состояния. Ее мозг был не мертв, но и не жил в полном смысле этого слова.
Я оказался в тупике. Мой «Сонар», мой самый верный и точный инструмент, кричал о том, что в мозгу бушует пожар. А самый точный в мире прибор показывал, что там — выжженная пустыня.
Кому верить? Себе или машине? Что-то здесь было фундаментально не так.
* * *Вероника сидела на жесткой банкетке в коридоре реанимации, тупо глядя на закрытую дверь.
За ней, в стерильном мире проводов и пищащих аппаратов, боролся за жизнь ее отец. А она… она просто сидела, чувствуя себя абсолютно пустой.
Где был тот стержень, который всегда помогал ей держаться? Тот холодный профессионализм фельдшера, который видел и не такое? Он испарился.
Сначала медленно умирала мама. Теперь — отец. И она осталась совсем одна.
