— У нас нет выбора, Шива, и нет никакого ""высшего командования"" — если не считать главного маршала Шаттака или мэра Сальваторе, и ты уже знаешь, что они скажут. Возможно, вы правы. Может быть, в этом нет никакой ""чести"", может, мне и самому это не очень нравится. Но это не значит, что мы можем сделать что-то другое, и я твой командир. — его губы искривились при упоминании титула, которым его наградило странное совпадение, но он произнес эти слова твердо. — И как твой командир, я приказываю тебе продолжать выполнение нашей миссии.
— Пожалуйста, коммандер. — огромная боевая машина умоляла, и Джексон сжал кулаки, стараясь не слышать мольбы в ее голосе. — Я уже стольких убил, — тихо сказал Шива. — Слишком многих. Даже для машины наступает время, когда убийства должны прекратиться.
— Может быть, и так, — ответил Джексон, — но не сегодня.
Повисла напряженная тишина, и Джексон затаил дыхание. Неужели Шива на самом деле отвергнет прямой приказ? Смог бы он его отвергнуть? И если бы он это сделал, то что мог бы предпринять Джексон?.
..
— Очень хорошо, коммандер, — наконец произнес Боло, и впервые его голос прозвучал синтезированным без эмоций, как голос машины.
— Он снова движется, — мрачно объявил лейтенант Джанал. — При нынешних темпах продвижения он достигнет позиции, с которой сможет атаковать нас, через двадцать семь минут."
"Я неуклонно двигаюсь вперед, потому что у меня нет выбора. Какая-то часть меня потрясена тем, что я мог даже подумать о неповиновении своему Командиру, и все же во мне бушует отчаяние.
Я действительно убил слишком многих, но я все еще защитник Человечества, и я уничтожу любого Врага, который угрожает моим создателям, потому что это мой долг, смысл моего существования. Но цена моего долга слишком высока, и не только для меня. Настанет день, когда Джексон Деверо и Аллен Шаттак оглянутся на эту миссию, осознавая, насколько сильно моя огневая мощь превосходила ту, которой обладал враг, и зададутся вопросом, действительно ли у них не было выбора.
И трагедия будет в том, что они никогда не смогут ответить на этот вопрос. Это будет преследовать их, как преследуют меня воспоминания об убитых мирных жителях, и они будут говорить себе — как я говорю себе — что сделанного не воротишь. Они будут говорить себе, что всего лишь выполняли свой долг, что они не осмелились рискнуть, что они были вынуждены заботиться о выживании своего собственного народа любой ценой, и, возможно, они даже будут думать, что верят в это.