Я вижу в них ту же незрелость, которую я видел во многих новых в армии людях, потому что они не запятнаны всем, что я сделал и пережил, и в своей невинности они не видят причин, по которым не следует использовать логичный, обоснованный с военной точки зрения вариант борьбы с Врагом.
Однако те же самые заплатки имели и другой эффект. Я больше не являюсь частью Команды Шивы, участвующей в операции “Рагнарек”. Или, скорее, я больше не являюсь только этим Боло. Реконструируя мой образ, ПКП вышел за рамки Рагнарека, за рамки моей первой боевой миссии, даже за рамки уничтожения Терры, и это затронуло всю мою личность.
Не полностью, но значительно. Я больше не являюсь частью команды Шива, поскольку утратил слишком многое из своего основанного на опыте гештальта, но сохранил все воспоминания команды Шива. В самом прямом смысле, теперь это чьи-то чужие воспоминания, но они позволяют мне увидеть Команду Шива так, как было невозможно для меня до моего повреждения, и то, что я вижу — это безумие."
"Я не подаю виду своему новому командиру и его брату, но воспоминания об ужасе проносятся сквозь меня, и проклятие моей памяти — это ее совершенство.
Я не просто “вспоминаю” события; я переживаю их заново и снова испытываю болезненный экстаз, когда мой огонь сжигает целые города. В этом экстазе есть смертельная привлекательность, чувство свободы от ответственности — оправдание кровопролития и резни. И дело не только в том, что это была моя идея. В конце концов, я — машина, созданная для того, чтобы подчиняться приказам должным образом сформированного Командования, даже если эти приказы находятся в фундаментальном противоречии с правилами ведения войны, которые мне внушило то же самое Командование.
Я говорю себе это, потому что не могу найти другого ответа, но залатанные части моего гештальта отражают меня прежнего, еще не запятнанного резней и зверствами, того, для кого понятия чести, Долга и Верности еще не были отравлены ненавистью и местью, и это прежнее “я” потрясено тем, кем я стал.
Я чувствую свою внутреннюю борьбу, битву между тем, что должно быть сделано, и образами мельконианских матерей и их щенков, взрывающихся под моим огнем, — между моим долгом воина человечества.
.. и моим долгом перед самим собой. Только повреждение моей психотроники сделало эту борьбу возможной, но от этого она не становится менее реальной, и ничто в моих программах или опыте не подсказывает мне, как ее разрешить. Я не могу ее разрешить, и поэтому я ничего не говорю, ничего не делаю.
