Я — Линейное Подразделение Ноль-Один-Ноль-Три. Моя функция — уничтожать Врага. Врага. Врага. Врага. Врага.
Я слышу сломанный ритм этого голоса и внезапно понимаю. Я все понимаю, и меня наполняет ужас. Я замираю на месте, останавливаюсь, борясь с тем, чтобы избежать того, что, как я знаю, должно произойти. Однако понимание пришло слишком поздно, и как раз в тот момент, когда я тормозил, LNC уже огибал склон холма, издавая визг измученных, перегруженных гусениц и поднимая облако пыли.
Впервые я вижу его ужасно изуродованный правый борт и зияющую рану, глубоко-глубоко врезавшуюся в его корпус.
Я насквозь могу видеть его поврежденный Личностный центр в глубине пробоины, видеть, как вражеский огонь жестоко проник в схемы его психотронного мозга, и теперь я все понимаю. Я слышу безумие в его электронном голосе, решимость и мужество, которые заставляют двигаться эту разбитую, умирающую развалину, и голос ребенка в коммуникаторе — завершающий элемент мозаики. Теперь я знаю его миссию, причину, по которой он так упорно, так отчаянно боролся, чтобы пересечь Бесплодные земли и найти в горах надежное убежище.
Но мое знание ничего не меняет, потому что нет способа избежать встречи с ним. Он шатается и кренится на своих искалеченных гусеницах, но движется со скоростью почти восемьдесят километров в час. У него нет ни Хеллбора, ни ракет, а его оставшиеся бесконечные повторители не могут причинить мне вреда, но у него остается последнее оружие — он сам.
Он мчится ко мне, его голос по связи больше не молчит, он выкрикивает одно-единственное слово — Враг! Враг! Враг! — снова и снова.
Он бросается на меня в самоубийственной атаке, бросаясь навстречу своей смерти как единственному способу защитить детей, которых он вытащил из ада, на друга, которого он больше не может узнать, на “Врага”, который охотился за ним на протяжении четырехсот километров по замерзшим, безводным камням и пыли. Это все, что у него осталось, единственное, что он может сделать... и если он доведет свою атаку до конца, мы оба погибнем, а дети погибнут от переохлаждения прежде, чем кто-либо успеет их спасти.
"
"У меня нет выбора. Он не оставил мне выбора, и в этот момент я жалею, что я не человек. Что я не могу пролить те слезы, которые заглушают молодой голос, взывающий к своему защитнику, чтобы он отвернулся и спасся.
Но я не могу плакать. Я могу сделать только одно.
— Прощай, Лэнс, — тихо передаю я по командной сети батальона. — Прости меня.
И стреляю.
