Зима недаром злится: нашла коса на камень.
Зима тебя – косой, но только чиркнула. А на косе зазубрина.
Так закалялась сталь.
Она нас в дверь, мы – в окно.
“Не уходи, побудь со мною”. “Наш уголок я убрала цветами”. У нас стокгольмский синдром. Цепляемся за ноги зиме: “Мы тебя полюбили!”
Ей уже неудобно: “Тише, тише. Люди смотрят”. А нам все равно: “Не уходи!”
“Какие-то припадочные”, – думает зима. И снежочком нам, снежочком в рыло.
А мы обтерлись снежком, стоим – красные, довольные, на плечах шуба расстегнута, на ногах – черевички.
А никто не любит довольных, особенно в черевичках. Русская зима любит русское страдание.
“Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастна по-своему”. В нашей семье с зимой оригинальная драма: мы ее любим, она нас – уже нет.
“Кто там в малиновом берете с послом испанским говорит?” И правда интересный вопрос. Ответ: это мы. Договариваемся с послом, чтобы зима от нас никуда не ушла. Обещаем в обмен трубопровод. И кажется, испанский посол уже готов согласиться.
Но есть подозрение, что зима давно нервно смотрит налево. Никто не любит токсичных. Зима нам: “Не для тебя придет весна”. А мы ей: “И не надо”.
И опять чирк-чирк металлом по камню. И опять: “Не отрекаются, любя”. Стоим, плачем в луче света. В снегах. В рыжем парике.
Но рано или поздно камень выиграет, а коса проиграет.
Просто. Надо. Уметь. Ждать.
…Мы в советское время не умели. У нас время для этого было слишком длинное, тягучее.
Как написал поэт литературного подполья той эпохи Всеволод Некрасов:
Первое маяПотомЧерное мореПотом опятьПервое мая.
Между черным морем и первым маем как раз и разлеглась она, зима.
Из Некрасова же:
Опять опятьМетельМетельТеперь опятьТеперь опятьМетель —Теперь оттепельТеперь опять метельВот весь круг советского человека. Смена времен года. Ничего не происходит, происходит только зима и весна. Оттепель (включая политическую), потом снова сон.
От этого странная, почти болезненная жажда и ожидание смены сезонов.
Советские люди не хотели ждать. Хотя всю жизнь проводили в очередях. Странная вещь, на первый взгляд, а на самом деле вполне логичная: время как будто стоит, вот мы его и подгоняем, хотя бы сезонно. Поэтому при всей вещности и вязкости времени жизнь в СССР была как будто призрачной. При всей закрепленности (пропиской, работой, телевизором, местом в очереди) – всё как в тумане. От этого необходимость жесткой сетки: лично мы чертили ее календарем.
