Главный врач призывной комиссии, почему-то ненавидевший Андрея от всей души, лично гарантировал ему исполнение интернационального долга и цинковый гроб, если его признают годным к военной службе."
"Ставки в игре были высокими, а здоровье, как назло, – прекрасным. Ни плоскостопия, ни близорукости. Опытные симулянты советовали “лечь в урологию” и изображать там ночное мочеиспускание, но Андрею это было противно. Поэтому он надеялся на психиатрию.
Его ближайший друг – Макс Батурин, поэт и “акцентуированная личность с дезадаптивным поведением”, как он сам себя называл, предложил вместе отправиться в “Сосновый бор”.
Уже отслуживший в рядах Советской армии, Макс заявил, что поддержит младшего товарища и госпитализируется с ним за компанию. Настоящий друг.
Именно поэтому майским утром они стояли перед памятником Павлову, причем Макс отдавал академику пионерский салют. Подумав, что для диагноза это может быть полезно, Андрей тоже поднял руку над головой. Никто не обратил на них внимания.
– Пойдем, амиго, – сказал Макс.
– Бросимся в омут шизофрении.
2На фронтоне главного корпуса больницы висел транспарант с лозунгом: “О плюрализме двух мнений быть не может! М.С. Горбачев”.
– Конечно, не может! – сказал Макс и потянул тяжелую дверь, за которой открылся просторный вестибюль с высоким куполом потолка – когда-то здесь была больничная церковь, а теперь располагались гардероб, аптечный киоск с объявлением от руки “Галоперидола нет”, белая голова Ленина, стоящая на красной тумбочке, и регистратура.
Отстояв небольшую очередь, друзья получили две желтых бумажки с печатями и указания, как пройти в третье отделение “пограничных состояний”.
– Давай будем вести дневник пограничника, – предложил Андрей, пока они шли бесконечным кафельным коридором в соседний корпус.
– Давай, – согласился Макс. – Только назовем по-другому: “Из жизни ёлупней”.
– Из жизни кого?
– Это прекрасное слово недавно встретилось мне в журнале “Работница и сялянка”.
Макс любил белорусский язык, слушал группу “Сябры”, выписывал газеты и журналы, выходившие в Белоруссии, и наслаждался орфографией братского народа.
“Праграма перадач агульнасаюзнага тэлебачання” была его любимым утренним чтением.
– Хорошо, – сказал Андрей, уважавший эрудицию друга. – Пусть будет “Из жизни ёлупней”.
В тот же день они начали вести хронику своего пребывания в советском бедламе, который уже не был таким грозным и карательным, как рассказывали матерые диссиденты, чьи воспоминания зачитывали ведущие “Голоса Америки”.
