Такой быстрой, горячей и “навеки” дружбой бывает дружба на длинной смене в пионерском лагере, когда за месяц успеваешь переселиться в чужую душу и сделать ее родной, и свою отдать успеваешь тоже – легко и страшно, как самую страшную тайну.
Точно так я и воспринимал того, из книги, мальчишку.
Спустя пару лет при переезде книга куда-то пропала. “Алиса”, “Миры”, макмиллановский словарь остались. А Холден Колфилд исчез, как будто вышел за сигаретами и не вернулся; уехал вместе с сестрой, как и планировал. Но я совершенно не жалел об этом, не обижался на него.
За тот короткий отрезок времени, что мы успели побыть вместе, я сделал – как я сейчас понимаю – настоящее открытие: что диалог с другим возможен; что другой может оказаться гораздо ближе тебе, чем те, кто тебя окружают.
…Некоторое время спустя, уже в университете, мне наконец-то попался знаменитый русский перевод Риты Райт-Ковалевой. Но больше одной страницы я прочитать не смог. То, что этот неживой человечек, говорящий со мной на неживом языке, носит имя того, живого и настоящего, вызывало во мне недоумение и усмешку.
И я тихо закрыл, отложил эту книгу – как не имеющую к той никакого отношения.
Боюсь, это касается и остальных переводов тоже.
У меня не получается им поверить.
А совсем недавно я увидел точно такой же томик в каком-то американском фильме. Она мелькнула в руках героя, на секунду буквально. Эпизод был незначительным, но с тех пор мне нравится считать, что моя книга просто переселилась туда, на ту сторону экрана.
В киношную библиотеку.
Жаль, не помню, как этот фильм назывался.
Сергей Шаргунов
Дружок
Нас увозили в Москву в конце августа, и все кончалось. Я хоть и знал его телефон, не звонил, и он тоже; мы впадали во взаимную спячку, оживая для других, городских, людей, чтобы следующим летом, радостно и чуть удивленно оглядывая друг друга, с новой жадностью наброситься на нашу дружбу…
А потом и это кончилось, и теперь тот золотистый промельк летних лет неотделим от той доживавшей свой век страны – ледяной сияющий слиток детства, который уже не разморозить.
Вечером я прибежал к нему, чтобы позвать кататься на великах.
Взлетев на второй этаж, откуда гремели голоса, я обнаружил его в ванной. Над ним умиленно склонялась бабушка и энергично двигала руками, пеленая пеной.
Он дрыгал ногой и гримасничал, как будто с него смывают кожу, при этом вода была диковинно коричневого цвета.
Из крана шла ржавая вода, чего я не знал: у нас имелись лишь колодец и баня.
