Сила внутри меня тускнеет.
Блумы, наконец, поняли, что я делаю, и, несомненно, убегают из лабиринта, пытаясь выйти из зоны моей досягаемости.
Я расщепляю стену перед собой, создавая проход, по которому могу бежать. Он растет, растет и растет, а потом…
останавливается.
Способность вытекает из моих костей, оставляя меня бессильным и бессмысленно держащим вытянутую руку у изгороди. Я протискиваюсь сквозь образовавшуюся дыру, колючки и ветки цепляются за меня.
Я слышу, как за моей спиной восстанавливается лабиринт, как Блумы пытаются исправить нанесенный мною ущерб.
Но уже слишком поздно.
Я уже добрался до центра.
Я вхожу в открытый круг, заполненный лишь песком и двумя фигурами внутри него. Первая появилась из прохода в лабиринте напротив моего, и вспышка серебра, сверкнувшая на свету, подсказала мне, кто это.
Пэйдин хромает. Кажется, что все ее тело волочится, даже когда она толкается, чтобы бежать. Ее нога и тело в крови, в синяках.
Я начинаю двигаться вперед.
Но ее взгляд не находит меня. Нет, эти голубые глаза устремлены на фигуру в центре круга.
Шаги Пэйдин замедляются, становятся неуверенными, как будто она снова в моей спальне, где я учил ее танцевать.
И вот она уже мчится навстречу преступнику, которому суждено умереть.
Глава 59
Пэйдин
Внезапно я снова не могу дышать, и мне смутно кажется, что Блэр вернулась выдавливать воздух из моих легких своей невидимой хваткой."
"Я раскачиваюсь на месте, ноги погружаются в песок подо мной на краю круга.
Мне мерещится что-то. Должно быть, мне мерещится.
Пошатываясь, я бегу вперед, спотыкаясь и переходя на бег. Я заставляю себя бежать быстрее, не обращая внимания на боль, отдающуюся в ноге.
— Адена?
Этого не может быть. Этого не может быть.
Ее прекрасная фигура разбита и истекает кровью. Ее колени погрузились в песок, а руки крепко связаны за спиной. Слезы стекают по ее некогда сияющей, темной коже, которая теперь потускнела и залита кровью.
Из нее вырывается содрогающийся всхлип, и мое сердце грозит не выдержать. Я никогда не слышала, чтобы Адена плакала.
Даже после того, как она потеряла родителей, как я, после того, как ее избили за попытку украсть эти липкие булочки, которые она так любит, после того, как она дрожала на улице, — ничто не сломило ее. Ничто не притупило ее свет.
Она — мой свет.
Я шагаю к ней, оцепенев и испытывая тошноту одновременно.
Это неправильно. Это не может быть правильным…
— Пэйдин! — Ее голос срывается, и я думаю, что мое сердце делает то же самое.
