Эйс где-то позади меня, и если мне повезет, то валун уже отправил его кувырком вниз с горы.
Я карабкаюсь вправо, едва спасая свою руку от перелома. Затем я прыгаю влево и…
Что-то сталкивается с моей головой.
В глазах пляшут пятна. Голова кружится, я ошеломлена, лишь смутно понимаю, что выкрикивают мое имя. Я поднимаю голову и вижу, что меня вот-вот расплющит валун. Я ныряю в сторону, тяжело приземляюсь и хватаюсь за все, за что можно ухватиться. И так же быстро, как это произошло, гора словно замирает подо мной, а камни медленно останавливают свое скольжение.
Я с трудом поднимаюсь на ноги, отплевываясь от горячей, тяжелой жидкости, которая грозит залить мне глаза. Я чувствую кровь, сочащуюся по бокам лица, ощущаю пульсирующую боль от раны. Я почти уверена, что у меня сотрясение мозга, так же как почти уверена, что меня сейчас вырвет.
— Джекс? Ты в порядке? — зову я, делая шаг вперед и протягивая руку, чтобы опереться о камни. Да, кажется, меня сейчас стошнит.
— Я в порядке, — отвечает он, моргая, глядя на меня.
Мы оба покрыты царапинами и синяками, уже начинающими расцветать на нашей коже.
— Спасибо, что спросила, Пэйдин. Со мной все в порядке, — говорит Эйс, в его голосе нет ни интонации, ни нежности.
Я провожу тыльной стороной ладони по глазу, очищая его от крови, которая капает из раны. — Как жаль.
Глава 42
Кай
Все болит. Ноги. Спина. Мое тело.
Я жутко устал, жутко голоден и жутко понимаю, как я сам себе досаждаю из-за этого. Я переносил пытки, сталкивался со своими худшими страхами, вел армии в бой, и все же подъем в гору с похмелья может стать для меня смертью.
Энди, прижавшаяся к моей спине, тоже не помогает. Проблема не в ее весе, тем более что я позаимствовал силу Брэкстона. Нет, дело в том, что она такая чертовски долговязая, что ее длинные конечности мешают мне карабкаться.
— Какая же ты костлявая, — бормочу я, получая слабый удар в плечо.
Хорошо. По крайней мере, у нее хватает сил ударить меня.
— Когда мы выберемся отсюда, — небрежно продолжаю я, — я сам испеку липкие булочки, чтобы откормить тебя.
Она ворчит, что одобряет эту идею, но ее голос слаб. Она быстро угасает. Ее кожа нездорово бледна, что только подчеркивается лунным светом, а дыхание учащенное и поверхностное.
Я знаю разницу между болью и ядом, и это, несомненно, последнее.
Поэтому я не даю ей уснуть, занимаю ее. Я тихонько разговариваю с ней, дразня ее и вспоминая старые времена.
