По ней, очевидно, ходили в лес жители Ляховцев, за хворостом, корой или опавшими сосновыми иголками, которые все, кто имел живность, использовали в хлевах в качестве подстилки.
Нашли шишку, превратили её в чешуйчатый тетраэдр, потом в десяток других фигур, схожих чешуями и цветом, хотя чешуи при этом тоже меняли форму по закону Ф-спектра. В конце концов от шишки осталась только труха.
Маленькая, засыпанная снегом ёлочка долго не хотела изменяться, оставаясь остроносым конусом. Изменялась лишь форма её иголок — от широких лопаточек до узких и длинных игл, превращавших елку в дикобраза.
Но в какой-то момент она раскорячилась ажурным многогранником, и Саблин со знанием дела констатировал:
— Вот вам и новый фрактал! Похоже, все Ф-спектры живых и растительных объектов заканчиваются фракталами. Вон сорока на клёне сидит, на нас смотрит, проверим?
— Жалко, — неуверенно проговорила Юстина.
— Чего жалко? Мы же не убивать её собираемся.
— Всё равно придётся экспериментировать на живом, — поддержал Данимира Прохор.
— В этом деле нам нужен железный опыт.
— Кто начнёт?
— Я. — Прохор вытянул эргион, потом сунул его в карман, чувствуя ладонью шёлковое тепло многогранника.
Сорока, сидевшая почти на вершине потерявшего листву клёна, что-то прострекотала, переступила с ноги на ногу… и с шумом полетела вниз слитком чёрно-белой «керамики», бухнулась в снег гирей, ошалело вертя головой. Только была это уже не сорока, не птица, а странное голенастое существо, покрытое не то перьями, не то чешуёй, похожее на карикатурного микродинозавра.
— Оба-на! — озадаченно сказал Саблин.
Юстина прижала ладони к щекам.
«Динозавро-сорока» попыталась взлететь, хлопая крыльями, больше похожими на плавники, побежала от дерева к дереву, но завязла в сугробе.
— Верни ей крылья! — сказала Юстина.
— Успеем, пусть потерпит, ворюга. — Прохор «выстрелил», включая процесс формоперехода.
Странное существо подпрыгнуло, обрастая крыльями. У него стало теперь четыре крыла, а ноги потолстели, увеличиваясь в размерах, мосластые, как у страуса, хотя и не потеряли слой зеленоватых чешуй.
Птица зашипела, замахала крыльями, однако взлететь снова не смогла, попыталась влезть на дерево, противно заорала.
Прохор сжал зубы: сороку было жалко, но эксперимент следовало довести до финала, к тому же он надеялся, что вернёт птице её первоначальный облик.
Следующая трансформация преобразила четырёхкрылую «страусо-сороку» в мохнатую зубастую многоножку с десятком маленьких чёрных и белых крылышек.
