И это заставляет меня хотеть дать ему все взамен.
Я прикусываю губу, размышляя, стоит ли мне настаивать. Но все в нем словно закрыто, как будто ночь со мной, по крайней мере, закончилась для него. И этого чувства достаточно, чтобы я направилась к двери, неохотно отводя от него взгляд, когда собираюсь уходить.
Когда я открываю дверь, он больше ничего не говорит. Никаких прощальных слов. Он абсолютно молчалив, словно перестал существовать, и мне становится тесно в груди, когда я выхожу на улицу и закрываю за собой дверь.
Я стою на месте, затаив дыхание, и еще один толчок похоти проносится во мне при мысли о том, что он может делать прямо сейчас.
Возможно, я больше никогда его не увижу. При этой мысли я чувствую легкое сожаление, но его заглушает другая мысль.
Что еще есть на свете, что я упускала все это время?
7
ИВАН
Я так возбужден, что почти не могу думать.
Какая-то часть меня чувствует себя совершенно безумным из-за того, что я позволил этой женщине уйти, не попросив ее сделать со мной все те вещи, которые я делал с ней.
Я мог попросить, о чем угодно, и она, вероятно, сделала бы это, она была слишком пьяна от удовольствия после того, как я опустился на нее. Я почти уверен, что она говорила правду о том, что мужчины никогда раньше не доводили ее до оргазма. Этот оргазм — и тот, и другой — был похож на то, как будто вся жизнь сдерживаемого желания разом затопила мой язык.
Это было одно из самых эротичных ощущений, которые я когда-либо испытывал. То, как она отдалась ему, не поверив мне, когда я сказал ей, что могу сделать с ней, но все равно желая дать мне шанс.
То, как она двигалась подо мной, ее вкус, звуки ее вздохов и стонов, а в конце…
Как она, блядь, кончала для меня.
Я бы совершил ужасное преступление, увидев ее на коленях, раскрасневшуюся от двух оргазмов, с набухшими и влажными губами, обхватившими мой ноющий член. Я бы поступил еще хуже, если бы услышал, какие еще звуки она может издавать, пока я ее трахаю. Узнал бы, какова она на ощупь, горячая, мокрая и тугая, трепещущая вокруг моего члена.
По правде говоря, не знаю, почему я не оставил ее здесь, чтобы узнать это. Она была более чем готова. А я не из тех, кто жертвует собой. Я даже не очень хороший человек. Не из тех, кто отказывается от собственного удовольствия ради других.
Но я серьезно говорил ей то, что сказал сегодня вечером. Что-то в ней пронзило меня до костей, затронуло то, что я считал давно остывшим и мертвым.
